Она поглядела на меня — внимательно, чуть удивлённо, — но переспрашивать не стала. В нашем доме не переспрашивали о том, что человек сказал нехотя.

* * *

Книги, которые читала Анна, были не её и не мои, а Аграфенины.

Их было пять — кургановских, в одинаковых тёмных переплётах, — и стояли они в шкафу у Аграфены, в её комнате на Сретенской, а на лето она привезла их к нам, потому что собиралась перечитывать. Курганов, Алексей Петрович, был покойный знакомец её дома, чиновник из Казани, столоначальник губернской палаты, бывавший у Стрешневых ещё в семидесятых на именины да на Рождество; умер он лет десять назад, оставив по себе пять книг и память человека, с которым было хорошо молчать. Аграфена эти книги берегла и перечитывала каждую зиму, а нынче вот достала и летом — оттого, должно быть, что Анна вернулась и можно стало читать не одной, а с кем-то.

В тот вечер, когда Анна ушла спать, Аграфена осталась в гостиной с одной из этих книг на коленях — не читала, а держала, водя пальцем по корешку, как водят по руке давнего друга.

— Хорошие книги, — сказал я, садясь напротив. — Анна их полюбила.

— Полюбила, — отозвалась Аграфена. — Это хорошо. Алексей Петрович был умный человек и добрый. Таких мало. — Она помолчала, и я уж думал, что разговор на том и кончится, по её обыкновению, но она вдруг продолжила, тихо, не поднимая глаз от книги: — Я Анне про мать почти не рассказывала. Боялась — растревожу. А теперь думаю: зря боялась. Девочке надо знать, от кого она. Не от меня же одной да от тебя. От матери тоже. А мать в этих книгах есть — она их читала, тут её карандашом кое-где помечено. Я Анне покажу пометки. Пусть знает, что мать думала, читая то же, что она теперь.

Я слушал и понимал, что присутствую при чём-то важном, при том тихом и медленном деле, каким старые люди передают младшим не имущество, а память, — и что дело это не моё, что мне тут отведена роль свидетеля, и роль эту надо исполнить молча и бережно.

— Покажи, Аграфена Тихоновна, — сказал я. — Это правильно. Аннушке это нужнее, чем она сама знает.

Аграфена кивнула. И, помолчав ещё, прибавила — не мне будто, а так, в пространство, ту свою формулу, которую я уже слышал от неё однажды и которую запомнил на всю оставшуюся жизнь, в каком бы веке её ни доживать:

— Я матушке своей одно обещала, когда она умирала. Что не буду жить в страхе. Она восемьдесят лет в страхе прожила — всё боялась, всех боялась, и мужа, и людей, и Бога не так, как надо бояться, а мелко, по-бабьи. И мне завещала: не повторяй. Главное в жизни, Павлуша, — быть свободной. Не от обязательств, обязательства всегда есть. От страха. Страх — это самая большая клетка. — Она подняла наконец глаза. — Я это и тебе говорю, потому что вижу: ты дело своё ведёшь без страха. Это редко. Держись так.