Аграфена, я знал, Рязанцеву недолюбливала — по старой памяти, по купеческому подозрению, что вдова метит на готовое хозяйство. Но Аграфена и сама себе в этом не больно верила в последнее время, а с тех пор как Анна по весне побывала у Варвары на чаю и вернулась тёплая, что-то в Аграфениной нелюбви надломилось. Я в это не лез. Это было из тех дел, что решаются сами, временем, и торопить их так же бессмысленно, как торопить сирень.

* * *

Вечерами я сидел у окна.

Это сделалось у меня к этому лету привычкой — после ужина, когда дом затихал, посидеть с полчаса у окна в гостиной, в продавленном кресле, ничего не делая, просто глядя на сад и на фонарь за воротами. Я не думал в эти полчаса ни о деле, ни о Раздольском, ни о Глебове, ни о чём вообще, требующем решения, — я просто был, и эта способность просто быть, без дела в голове, далась мне труднее всех заводов и дамб, ибо Ракитин не умел её вовсе, а Стрешнев разучился, и нам обоим пришлось учиться ей заново, как учатся ходить после болезни.

И в один такой вечер я подумал о том, что у меня теперь две жизни — не та, прежняя, и эта, а эти две: рабочая и домашняя, — и что я наконец перестал предпочитать одну другой. Прежде, в Нижнеярске, у меня была одна жизнь, рабочая, а домашней не было совсем, и я считал это нормой, и был, как теперь понимал, глубоко и непоправимо несчастен, не зная даже, что несчастен, потому что не с чем было сравнить. А теперь у меня были обе, и они не воевали между собой, а держали меня с двух сторон, как держат стену два контрфорса, и ни одна не была важнее другой. Утром я разводил межевой спор и был в этом весь; днём слушал Анну под яблоней и был весь в этом; вечером сидел у окна и был просто. И ни одно из этих «весь» не отнимало у другого, а, напротив, прибавляло: человек, у которого есть дом, и работает лучше, а человек, у которого есть работа по душе, и дома спокойнее.

Это была простая мысль, из тех, что всякий знает с детства и мало кто проживает на деле. Я прожил её к тридцати девяти годам, в чужом теле, в чужом веке, под чужим именем — и, может быть, только потому и прожил, что лишился разом всего прежнего и вынужден был выстроить себе жизнь заново, с нуля, и, строя, не повторил старых ошибок, — а старые ошибки остались в той жизни, вместе с квартирой, котом и мокрым проспектом Мира.

Фонарь за окном горел ровно. В саду стрекотали кузнечики. Где-то наверху Николай, не угомонившийся и в каникулы, скрипел пером над какой-то новой задачей, которую я ему не задавал, — взял сам, для интереса. Анна давно спала. Аграфена у себя считала во сне петли, должно быть. Дом дышал.