— Если по обычному ходу, — сказал как-то Сычёв, не поднимая глаз от бумаги, будто между прочим, — пакет нынче уж в Петербурге. Лежит у советника. Прочитан или нет — это как ему доложат.

— Прочитан или нет — от нас уже не зависит, Фёдор Игнатьич.

— Не зависит, — согласился он и протёр пенсне. — Я просто к тому, что — лежит. Не потерялся. Заказное, с распиской. Это я проверил.

Он проверил, что пакет не потерялся. Больше он ничего сделать не мог — и сделал это, единственное, что мог, со всей доступной ему тщательностью. И я был ему за эту тщательность благодарен больше, чем за иной громкий подвиг, потому что в дни ожидания человек, который тихо проверил, что заказное дошло, дороже десяти, которые громко переживают.

Город между тем жил своим июлем. Стояла жара, ровная, без гроз; Волга обмелела у берега, обнажив тёмный илистый закраек; на заводе у Хомутова сохла на солнце последняя партия сырца перед августовским обжигом. Жизнь шла, не оглядываясь на то, что у её головы где-то в столице лежит на чужом столе бумага, — и это равнодушие города к моей тревоге было, как ни странно, целительно: оно напоминало, что мир не кончается на моём деле, что и помимо него есть жара, река, сохнущий кирпич, и всё это будет, чем бы ни кончилось дознание.

Я не знал и не мог знать, что в эти самые дни в Петербурге уже шло то, ради чего я отправлял пакет. А шло оно так.

* * *

Пётр Петрович Долгушин получил письмо брата во вторник.

Он узнал почерк ещё на конверте — крупный, старательный почерк Михаила, который в последние годы, после удара, стал ещё крупнее и старательнее, словно брат, водя пером, заново выучивался писать. Пётр Петрович отложил прочие бумаги и распечатал первым. Михаил писал из Вятки — про реку под окном, про то, что жене лучше, про погоду, — а в середине, между погодой и поклонами, лежало дело: просьба.

Брат просил немногого и просил осторожно, как умеют просить только старые служилые люди, знающие цену каждому слову в письме, которое может быть прочитано не одними глазами. В Бережанске, писал он, у одного достойного человека — городского головы — вышло затруднение по службе, заведено дознание, и дело это, сколько Михаил мог судить издали, нечисто в основании своём: возбуждено не по существу, а по чьему-то умыслу. Михаил не просил вмешаться. Боже упаси — вмешиваться в чужое дознание ни он, ни Пётр Петрович не стали бы и не могли. Он просил другого: чтобы Пётр Петрович, если случай позволит и без всякого нажима, дал советнику Раздольскому, в чьём ведении дело, знать, что у этого дела есть и другая сторона, и что сторона эта готова представить себя полно и открыто, — дабы советник, прежде чем дать делу ход, имел перед собою обе стороны, а не одну.