Пётр Петрович дождался четверга, дня своего доклада, и приготовил несколько фраз — коротких, точных, ни одной лишней. Он повторил их про себя по дороге в департамент, как повторяют молитву, и остался доволен: в них не было ничего, что можно было бы перетолковать. Аккуратный человек и доброе дело делает аккуратно.

* * *

Раздольский Антон Михайлович был человек сухой, нестарый ещё, лет сорока пяти, из тех чиновников, что составляют незаметный костяк всякого ведомства, — не блестящих, не громких, но без которых ведомство развалилось бы в неделю.

Он не делал карьеры в том смысле, в каком её делают ловкие: не искал покровителей, не бывал, где надо бывать, не женился, где выгодно жениться, — женился по любви на простой женщине из Симбирска и тем, как поговаривали, сам себе закрыл дорогу выше. Он просто служил. Приходил раньше всех, уходил позже всех, и дела, проходившие через его руки, были чисты той особенной чистотой, какую даёт не страх и не честолюбие, а врождённая, ничем не объяснимая потребность, чтобы всё было правильно. Он не выносил недоделанного. Бумага с прорехой раздражала его физически, как раздражает мастера криво забитый гвоздь.

Дело о бережанском городском голове легло к нему в середине июля — обыкновенное дело, каких через его руки проходили сотни. Представление, основания, статья, тридцать дней. Он прочёл его без особого внимания, как читают рутину, и отметил про себя одно: основания жидковаты. Не пусты — представление было составлено грамотно, к нему не придерёшься, — но за грамотностью формы ощущалась та особенная жидкость существа, какая бывает, когда дело заведено не оттого, что есть преступление, а оттого, что кому-то нужно дело. Раздольский нюхом, выработанным за двадцать лет, чуял такие дела и не любил их — не из жалости к обвиняемым, жалости в нём было немного, а из того же отвращения к недоделанному: дело, заведённое ради дела, всегда оказывалось кривым гвоздём.

Он повидал их на своём веку довольно. Время было такое, что доносов и представлений по части неблагонадёжности шло через департамент много, особенно после прошлогоднего и после Манифеста, — иные по существу, а иные по сведению личных счётов, прикрытых заботой о государственном порядке. Раздольский научился отличать одни от других не по словам — слова всегда были одинаково верноподданны, — а по тому, как дело держится, если на него надавить. Настоящее дело под давлением твердеет: чем больше копаешь, тем больше всплывает. А заведённое ради дела под давлением расползается: копнёшь — и вместо фактов одни фамилии да предположения, и за каждой фамилией — чей-то умысел, который и есть истинная пружина всего.