В бережанском деле он этой пружины пока не нащупал, но чуял, что она есть. Какой-то городской голова в уездном городишке на Волге, какая-то воскресная школа, какие-то двое при ней — один под надзором, другой из бывших ссыльных. По форме — состав. По существу — пустота, в которую кто-то очень хотел вдохнуть содержание. Раздольскому не было ровно никакого дела ни до головы, ни до школы; ему было дело до того, чтобы решить правильно, а решить правильно по одному представлению, не выслушав другой стороны, он не мог — не умел, не выносил. Это было не милосердие. Это было ремесло, доведённое до совести.

Поэтому, когда Пётр Петрович Долгушин — человек, которого Раздольский знал как образец служебной чистоплотности и потому уважал, — задержавшись после доклада, сказал ему вполголоса, что по бережанскому делу, буде советнику угодно, есть и другая сторона, готовая представить себя полно, и что сторона эта — не проситель и не ходатай, а просто желает быть выслушанной прежде, чем делу дадут ход, — Раздольский не удивился и не насторожился. Он только кивнул.

— Полно — это хорошо, — сказал он. — Я не люблю решать по одной стороне. Пусть представит. До хода время есть.

Он сказал это просто, между делом, не отрываясь от бумаг, которые подписывал, — и в простоте этой не было ничего, что выдало бы значительность минуты. Так оно всегда и бывает с минутами, которые потом оказываются решающими: они проходят буднично, неотличимо от тысячи других, и только время, оглянувшись, ставит на них особую метку. Раздольский подписал ещё две бумаги, отложил перо, потёр глаза — он уставал к концу дня глазами, мелкий канцелярский почерк точил зрение, — и на том забыл о бережанском деле до той поры, когда придёт обещанная другая сторона. Для него это был эпизод среди сотен, рядовое решение выслушать обе стороны, какое он принимал по десять раз на неделе и которому не придавал веса.

А между тем он, сам того не зная, сделал в эту минуту маленькое, незаметное, но настоящее дело — из тех, на которых, если разобраться, и держится ещё кое-как справедливость в государстве, где её принято считать необязательной роскошью. Время было не для справедливости. Время было для порядка, для твёрдости, для того, чтобы прижать и не пущать; и человек на месте Раздольского мог бы, не погрешив ни против буквы, ни против духа эпохи, дать жидкому делу ход — и был бы прав по-своему, по времени. Большинство так и делали: давали ход, а там разберутся, а не разберутся — тоже не беда, лес рубят, щепки летят. Раздольский был не из большинства. Не из убеждения, не из храбрости — храбрости в нём, повторю, было немного, — а из той упрямой ремесленной совести, которая не позволяла ему забить кривой гвоздь, даже когда все вокруг забивали и хвалили друг друга за скорость. Он не воевал с эпохой. Он просто делал своё дело хорошо, а хорошо сделанное дело в дурную эпоху само собой оказывается тихим сопротивлением ей, хочет того мастер или нет.