Я ничего не ответил. На такое не отвечают словами. Я только наклонил голову — и она поняла, и больше мы об этом не говорили.

* * *

А в один из этих дней пришла записка от Варвары Алексеевны.

Записка была деловая — по школе. Фабричная школа, которую мы заводили вместе, её и моими стараниями, открывалась первого сентября, и до открытия оставалось много мелких хлопот: договор с учителем Лещевым, помещение, кошт, разделение расходов пополам. Варвара писала ровно, по-деловому, без единого лишнего слова: спрашивала, готов ли договор с Лещевым, и сообщала, что со своей стороны всё устроила и взнос внесёт к августу. И только в самом конце, после подписи, стояла приписка в одну строку — не про дело: «На Соборной отцвела наконец сирень, которую Вы хвалили весной. Жаль, поздно её увидели в этом году».

Я перечитал эту строчку дважды.

В ней не было ничего — решительно ничего, под чем можно было бы что-нибудь подразумевать. Женщина писала про отцветшую сирень. И всё же я знал, и она знала, что я знаю, что эта строчка стоит здесь не зря, — что это та самая открытая дверь, о которой она сказала ещё весной: дверь, в которую не зовут и не тянут, а просто оставляют открытой, чтобы вошёл тот, кто сам захочет, и тогда, когда сам захочет. Варвара не торопила меня ничем и никогда. Она была, может быть, единственным человеком в моей теперешней жизни, который умел ждать так же, как я, — без суеты, без намёков, без того тоскливого женского нажима, который губит дело вернее всякого отказа. И эта её приписка про сирень была не нажим, а ровно обратное: знак, что дверь открыта, а войду я или нет и когда — это вполне моё дело, и она на него не посягает.

Я ответил ей в тот же вечер — так же по-деловому, про договор с Лещевым, про кошт, про сроки. И в самом конце, после подписи, приписал одну строчку — не про дело: «Сирень я и отцветшую люблю не меньше. У неё и в этом своя пора».

И, запечатывая письмо, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Я не торопил эту линию и сам себе дивился, что не тороплю. В прежней жизни я бы, верно, всё уже решил и расчертил наперёд: или сходимся, или нет, и если да — то когда, как, на каких условиях, — привык так, всё считать и всё устраивать. А тут считать не хотелось. Тут было хорошо именно в этой неопределённости, в этой отцветшей сирени, в этих приписках после подписи, и я понимал, что спешить — значит спугнуть то редкое, что между нами завязывалось медленно и само, как завязывается на ветке завязь: тронь её рано — и не будет плода. Война с Гордеевым не кончилась, дело в Петербурге не решилось, и не время было звать женщину в дом, над которым висит дознание; и она это понимала не хуже меня — оттого и писала про сирень, а не про нас. Когда-нибудь, когда минует это и осядет, я к ней приду — или она войдёт в открытую дверь, всё равно. А пока довольно было и того, что дверь открыта и что есть кому за ней стоять.