— А они и не знали, — сказал я медленно. — В том и дело, Аннушка, что не знали. Они приняли его не за то, что он хороший, — про это им неоткуда было знать, — а просто потому, что он чужой и в беде. У них так заведено: чужого в беде принимают, а уж каким он окажется — это после, это его забота, не их. И знаешь, что я тебе скажу? Это самое высокое, что бывает между людьми. Принять не за заслуги, а просто так, наперёд, в долг, ничего не зная и ничего не требуя. На заслуги-то всякий примет. А вот так, втёмную, как этот горец чужого больного, — на это мало кто способен.

Я говорил — и думал о себе. О том, как полтора года назад меня, чужого, незваного, неведомо откуда взявшегося в чужом теле, эта семья приняла, не зная обо мне ничего, не спросив ни имени настоящего, ни звания, — приняла просто потому, что я оказался у них за столом и над их жизнью, — и ходила за мной, и держала меня, и сделала своим, не получив на то никаких заверений, что я того стою. Я этого не заслужил — мне нечем было заслужить, я свалился к ним готовой загадкой. Меня приняли в долг. И весь этот год, не отдавая себе в том отчёта, я этот долг отдавал — дамбой, заводом, фонарями, тем, что Аксинья уходила из управы человеком, а не должником, — отдавал не городу даже, а вот этому столу под яблоней, этой девочке с книгой, этой старухе с пятью книгами Курганова, принявшим чужого втёмную.

Анна, конечно, ничего этого не услышала — она услышала только про горца и больного. Но она кивнула медленно, принимая мысль, и сказала тихо:

— Тогда это и правда высоко. Я запомню.

Она подумала над этим ещё, кивнула. И спросила вдруг, не поднимая глаз от книги:

— Папа, а ты по чему-нибудь так скучаешь? Чтобы вот так — было и прошло, и любил, и не вернёшь?

Я ответил не сразу. Вопрос был невинный, девичий, а попал он, сам того не зная, в самую мою сердцевину — в то, о чём я не говорил и не мог говорить ни с кем на свете. Скучал ли я по тому, что было и прошло? По мокрому Нижнеярску, по квартире на Бутурлина, по Светлане, с которой виделся три раза в неделю по заведённому за пять лет порядку и которую, выходило теперь, не любил по-настоящему, иначе скучал бы сильнее? Я перебрал ту жизнь — и не нашёл в ней почти ничего, по чему стоило бы скучать так, как Курганов скучал по своим горам. И это было не грустно, а скорее облегчительно: значит, я ничего не бросил там, что держало бы меня и тянуло назад. Значит, я здесь весь, без остатка.

— Скучаю, — сказал я наконец. — По одному месту. Далеко отсюда, ты его не знаешь. Но, знаешь, что я тебе скажу, Аннушка: я по нему скучаю всё меньше. И это хорошо. Это значит, что я наконец дома.