* * *

После обеда я обыкновенно сидел в саду.

Сад при доме был старый, запущенный ещё прежним Стрешневым и понемногу мною за полтора года прибранный — не до парадного вида, а до того доброго беспорядка, в котором яблони родят, смородина гнётся от ягоды, а в углу, у забора, лопухи растут себе, как росли при царе Горохе, и трогать их рука не поднимается. В этом саду Анна устроила свой угол под яблоней, и я повадился сидеть рядом — она с письмами или с книгой, я с газетой или просто так, и мы могли просидеть час, не сказав друг другу десяти слов, и это молчание было из тех, что роднят больше всякого разговора.

В один из таких дней она читала мне вслух — ту кургановскую книгу про Закавказье, которую дочитывала для себя и из которой нет-нет да зачитывала мне особенно полюбившееся место. Курганов, давний покойный знакомец Аграфениного дома, писал о горах, о грузинском гостеприимстве, о том, как в дальнем селении его, проезжего чиновника, чужого, незваного, посадили за стол, как родного, и не отпускали три дня. Анна читала ровным своим голосом, а я слушал и думал о том, как странно устроено время: человек этот давно умер, книги его пылились в шкафу у Аграфены, а вот сидит под яблоней девушка, которой при его жизни и на свете не было, и читает его слова вслух человеку, которого и вовсе быть не должно, — и слова живут, и горы в них живут, и грузинское гостеприимство живёт, хотя ни Курганова, ни тех гор этой девушке никогда не увидеть.

— Хорошо пишет, — сказала Анна, дочитав главу. — Тепло. Как будто сам там был и сам всё любил.

— Он и был, — отозвался я. — Это видно. Так пишут только о том, что любили. Кто не любил — у того и про горы выходит, как опись имущества.

— Вот ещё послушай, — сказала Анна и, найдя место, прочла: как Курганов, чужой в том дальнем селении, проезжий, никому не нужный, занемог в дороге, и его внесли в первый попавшийся дом, и хозяева, не спросив ни имени, ни звания, ходили за ним неделю, как за родным, и не взяли потом ни копейки, и обиделись, когда он совался с деньгами, — обиделись так, будто он усомнился в самом святом, что у них есть.

Она дочитала и подняла глаза.

— Я этого не понимаю, папа, — призналась она, и в голосе её была та честная, незаёмная задумчивость, какую я в ней любил. — То есть умом понимаю — гостеприимство, обычай. А сердцем не понимаю. Как можно так — чужого, незваного, и сразу как родного? Откуда они знали, что он не дурной человек?

Я ответил не сразу, потому что вопрос её задел во мне такое, о чём она и не подозревала, спрашивая.