Я записал это в зелёную тетрадь короткой строкой:«Прохор — третье июня — точка совпадения двух лет. Записал. Учёное общество — задел на потом» .

Это и стало моей единственной записью годовщины. Не «март первого года» — а «третье июня двух лет». Косвенная, через дворника, через измерения. Через работу, не через церемонию.

В шесть вечера я вернулся домой. Аграфена в гостиной — заканчивала второй рукав свитера для Николая. Свитер должен был быть готов к концу мая, но из-за июньской загруженности Аграфены отложился на середину. К сегодняшнему вечеру второй рукав был на последней четверти.

Николай у себя в кабинете готовился к завтрашней истории — последнему выпускному экзамену. Глафира на кухне готовила ужин — варёная курица с гречневой кашей, простой, по-домашнему.

Я сел в кресло напротив Аграфены, попросил чаю. Глафира принесла. Аграфена не сразу заговорила — сначала закончила петлю, потом отложила вязание на колени.

— Павел. Я тебе обещала ещё в апреле рассказать одну вещь про матушку. Я тогда начала, но мы прервались — я тебе сказала «садись, расскажу», а потом ты ушёл к делам, и я отложила. С тех пор у меня в голове это лежало. Сегодня хочу дорассказать.

— Расскажите, Аграфена Тихоновна.

Она подумала, посмотрела в окно — на сад, на тополь у собора, на небо июньского вечера, ещё высокое, ещё не приближающееся к закату.

— Матушка моя померла в семьдесят втором, в марте. Ты помнишь — мне тогда было пятьдесят четыре. К этому времени я уже семь лет была вдовой, и матушка у нас в доме жила со мной, помогала с детьми, когда они были маленькими — Анна десяти лет, Николай ещё не родился. Она у меня прожила последние пять лет в комнате наверху, в той, в которой сейчас живёт Николай. Помнишь, я тебе в марте говорила, что Николай у меня в матушкиной комнате — это мне особенно тепло.

Я кивнул. Этот разговор у нас был, кажется, ещё в феврале, не в марте — Аграфена иногда сжимает время, у неё так в этом году с памятью, особенно про десятилетние давности.

— Так вот. Матушка перед смертью две недели лежала, у неё было сильное воспаление лёгких. Я ходила к ней каждый день. На последней неделе она уже мало говорила — голос у неё стал тихий, дышала с трудом. Но в последний вечер, накануне дня смерти, она меня к себе подозвала и сказала одну фразу. Это было её последнее слово ко мне.

Длинная пауза. Аграфена смотрела на свои руки. Потом — медленно, ровно:

— Она сказала так:«Аграфена. Я тебя плохо учила. Я тебе всю жизнь говорила, что главное — быть нужной, делать то, что от тебя ждут. Я была неправа. Главное в жизни — быть свободной. Не от обязательств — обязательства всегда есть. От страха. Страх — это самая большая клетка. Я в ней прожила восемьдесят лет. Не повторяй мою ошибку» .