— Что вы чувствуете, когда убиваете своих врагов? — слегка растерянно выдал писатель.
— Это сложное многогранное чувство, — невольно задумался я, — и разное по временным рамкам. Сначала удовлетворение от хорошо сделанной работы, радость от того, что умерли они, а не я, потом приходят сомнения и сожаление. И даже страх. Сейчас — не для записи… Знаете, Редьярд, я даже специально оформил гражданство Республик, чтобы хоть как-то оправдаться перед собой. Когда защищаешь свою Родину от врагов, убивать легче. И убиваю я не по своему желанию, а по необходимости. Мечтаю о том времени, когда больше никогда не возьму в руки оружие, чтобы забирать жизни людей. Потому что этот груз на сердце меня когда-нибудь доконает. Вы можете не верить, но, увы, это так.
Не знаю, насколько искренне все это прозвучало в моем исполнении, но выражение лица у Киплинга стало примерно такое же, как у ребенка, прямо сейчас узнавшего, что Деда Мороза на самом деле нет.
Что, разочаровал тебя отъявленный мерзавец и душегуб Майкл Игл? Разочаровал, сам вижу. Не такой уж душегуб и не совсем мерзавец оказался на поверку. Да? Ничего, то ли еще будет. Я из тебя воспитаю еще одного образцового агента влияния, дай только время.
М-да… давно подозревал, что во мне умер великий актер. А может, еще и не умер. Впрочем, справедливости ради скажу, что, за некоторым исключением, я сказал ему чистую правду. Эти тысячи трупов в моем исполнении… Словом, беспокоят они меня.
— Вы боитесь умереть? — неожиданно поинтересовался писатель, смотря на стервятников, красиво парящих в пышущем жаром ультрамариновом небе.
— Конечно, — улыбнулся я, — очень боюсь.
— Насколько я знаю, — писатель недоверчиво покачал головой, — за вами есть громкие дела, на которые трус просто не решился бы.
— Трусость и боязнь смерти — совершенно разные вещи, Редьярд. Всем живым существам свойственно бояться смерти. Это в них заложено природой… — Я не договорил, потому что в лагерь на полном скаку влетел Степан, круто осадил коня, спрыгнул с седла и, бросив поводья первому попавшемуся бойцу, подбежал ко мне.
— Едут, Ляксандрыч. Как ее… ну, телега с трубой…
— Дрезина. Одна?
— Нет. Тащит за собой еще одно корыто. На нем пара десятков солдатиков с охвицером и трещотка. Обложились мешками с песком, только бошки и стволы торчат. Где-то в паре верст отсюда… — Казак не глядя показал рукой за спину.
— Тебя видели?
Степа только презрительно скривился, мол, куда им, этим недоношенным.
— Понятно. Рекогносцировку решили устроить. Редьярд, нам придется на время расстаться… — И распорядился: — Уведите его и загоните пленных в щели. Тех, кто высунется наружу, разрешаю пристрелить к чертовой матери.