— А-а-ать! — вдруг отчётливо произнёс он, глянув на меня странно.

Не будь ему год и три — сказал бы, что взгляд у него стал острым. Цепким даже. А я внезапно отчётливо понял это слово целиком. Как и предыдущие три. И всю фразу полностью. Именно ей я привычно среагировал недавно на то, как пробило подвеску на очередной яме. И тут же вспомнилась комедия, где парень-медбрат приехал знакомиться с роднёй будущей жены, отец которой оказался отставным разведчиком. Там был момент, когда главный герой совершенно случайно, внезапно и не со зла, а по нелепому стечению обстоятельств научил племянника новому слову. Беды было две: это оказалось первое слово, что малыш запомнил и произнёс. И вторая — такие слова решительно не стоило говорить при детях, конечно. В кино с правильной озвучкой смотрелось забавно, как белоголовый ангелочек вытягивал трубочкой губы, старательно произнося второй слог. Я, кажется, покраснел.

Алиса посмотрела на меня с подозрением. Но ничего не сказала. Вот бы не услышала. Или решила, что показалось.

— Где дядя, Павлик? Которому больно — где он? — Отлично. Просто замечательно. Теперь нас в брянском лесу стало двое таких, кто пытался выведать дорогу к тайному штабу у молчавшего по объективным причинам «языка».

Малыш поднял ладошку, и, помогая себе второй рукой, положил её на глаза. Да уж, Паш, кроме «фейспалма» и новых словосочетаний, я бы тоже вряд ли смог чем-то поделиться.

— Хлоп. Глазки. Темно, — внезапно «перевела» сестра.

Я вытаращился на неё, совершенно вопреки услышанному. Но в голове вновь прозвучали те же самые слова, и после них померещилось «чудила». Не уверен, правда, был в первой букве. И в том, что этот термин входил в стартовый набор элементарной, базовой, родовой первой Речи, о которой утром говорил Шарукан. Наверное, это само додумалось. Понимание пришло чуть позже. Догадавшись, что всё-таки хотел сказать мне Павлик, я закрыл глаза.

Меня словно рывком подняло над лесом. Извилистая дорожка и непонятная до сих парковка посреди леса остались внизу. Справа показалась какая-то деревенька на десяток дворов. За ней дорога уходила на северо-восток, огибая выступающий кусок леса. Через какое-то расстояние влево уходила еле заметная тропа меж двух деревьев, берёзы и осины, переплётших ветви настолько, что они казались сплошной аркой на двух опорах — белой в пятнах и серебристо-зеленоватой. А дальше вдоль дороги, по правую руку, высился какой-то крест, стояла часовня, а за ней — странные монументы, много. Оттуда так фонило болью и ужасом, что, казалось, этой волной меня едва не сбило с высоты на землю.