— Грибочек-грибочек, где ты? Отзовись! — фраза повторялась с разными интонациями, но регулярно.

— Я ту-та! — не выдержав, также негромко, чтоб не напугать, ответил отец, оставшийся незамеченным ею.

Бабка с места, волчьим скоком, сиганула метра на три от него, вцепившись обеими руками в ствол большой ёлки. Корзина и батожок разлетелись в разные стороны, как отделившиеся ступени ракеты. А из-под дерева понеслось народное творчество, причудливое и витиеватое, неожиданно сочетавшее в себе религию, анатомию и географию. На фоне Спасителя, Богородицы и святых угодников ярко полыхали первичные половые признаки и вился вологодскими кружевами маршрут, по которому что-то из перечисленного должно было срочно отправляться в оставшееся. Отнять старуху от дерева удалось лишь при помощи деда-мужа, что выскочил из лесу на чарующие звуки голоса милой.

— Эва как заворачивает, — ворчал он с плохо скрываемой гордостью, отцепляя пальцы вопящей бабки, впившиеся в еловую кору, слегка постукивая по ним ребром ладони.

Грибы свои батя им отдал тогда в качестве компенсации. Отдышались, посмеялись и разошлись. Сейчас я бы тоже отдал все грибы. И ягоды, пожалуй. Но была только раколовка, пустая и одна.

Сердце робко стукнуло в рёбра изнутри, напоминая о том, что время-то идёт, а решение так и не принято. И что адреналиновый краник лучше бы прикрутить — уж больно шибко хлещет. Судя по тому, что удар был первым с того времени, как я услышал голос за спиной — времени прошло совсем немного, просто подумалась вся эта мысленная круговерть очень быстро. Ну, или у меня вдруг развилась такая аритмия, что того и гляди помру.

Организм, не оборачиваясь, механически сделал два шага вперёд, стараясь, чтобы они не выглядели тем паническим подскоком, как у памятной бабки из истории про грибы.

— Разумеется, никаких возражений, прошу Вас. Извините, не хотел Вас напугать, — с тщательным спокойствием произнёс я, внутренне молясь, чтоб голос не дал петуха. Но повезло. За спиной раздался лёгкий плеск и, кажется, сдавленный смешок.

Я стоял лицом к деревьям, спиной к воде Ведьминого озера и неизвестной собеседнице, что выходила из неё. Сердце продолжало плясать танец в странном ритме. Что-то испанское, наверное — пара движений плавных, потом взрыв экспрессии, и снова как ни в чём не бывало: «тук, тук» в спокойном темпе.

За спиной, судя по звукам, полностью вышедшая из вод наяда наклонилась и подняла с травы полотенце. Его я не заметил — видимо, ближе к берегу лежало, и тёмное было. В какое время суток я и кроссовок-то не увидел бы, не наступи на него. Образное мышление щёлкнуло, выходя на проектную мощность, и выдало пару картинок, от которых пульс снова вернулся к латиноамериканскому ритму. Пытаясь успокоить разошедшуюся не на шутку фантазию, вспомнил внезапно для самого себя, что оптика — это раздел физики, как-то связанный со светом и условно объясняющий, как та или иная картинка или предмет снаружи головы превращается в изображение на хрусталике глаза. Которое, в свою очередь, передается на сетчатку. И уже оттуда — непосредственно в мозг. А голова, как все мы знаем с детства, есть предмет тёмный и изучению не поддающийся, чего бы там ни врали всякие мозговеды, коучи и прочие расстановщики с гипнотизёрами. Но, как часто, особенно со мной и особенно в последнее время, случалось, ирреальность окружающей действительности плевать хотела и на оптику, и на физику в целом.