Он «произнес» не идеограмму, а целую фразу. Каскад образов, перетекающих друг в друга: вращение планеты, бег звезд по небосводу, медленное смещение континентов, жизнь и смерть целых видов. Это была картина времени в масштабе, недоступном человеческому мозгу. Идеограмма «Нэ» в ее самом глубинном смысле – не просто вода или память, а сама река времени, в которой все течет и меняется.

Элис чувствовала, как ее разум растет, пытаясь вместить невместимое. Это было болезненно и восхитительно одновременно. Слезы текли у нее из глаз и мгновенно замерзали на щеках. Она не была больше Элис из Полянки. Она была крошечной точкой сознания, причастной к чему-то грандиозному и вечному.

«Понимаешь?» – прозвучал его голос в ее голове, теперь полный нежности и надежды. «Понимаешь, почему мы такие? Почему мы одиноки? Мы видим мир таким. А мир редко отвечает нам тем же».

Он стал снижаться, возвращаясь к знакомым очертаниям Аэрии. Когда его когти коснулись посадочной площадки, и он осторожно опустил Элис на камни, она едва стояла на ногах. Ее колени подкашивались, в ушах стоял звон, а перед глазами все еще плыли образы геологических эпох и звездных путей.

Альдор превратился обратно в человека и поддержал ее, чтобы она не упала.

– Не знаю, что сказать, – прошептала она. – Столько всего.

– Ничего не нужно говорить. Просто дыши. Дай образам улечься. Они будут приходить к тебе во снах, в мыслях. Не борись с ними.

Он проводил ее в ее покои, усадил у камина, налил ей крепкого, согревающего чаю. Она сидела, кутаясь в плед, и смотрела на огонь, но видела в его танце уже не только пламя, а миниатюрное отражение того вулканического «Ил-Сиа», что он ей показал.

– Зачем? – наконец спросила она, поднимая на него глаза. – Зачем ты показал мне это? Это же твое. Твое восприятие.

– Потому что ты попросила понять наш мир, – тихо ответил он. – А мир драконов – это не замки и сокровища. Это вот это. Это видение. И если ты хочешь быть здесь, ты должна видеть хоть часть этого. Иначе ты всегда будешь чужой. – Он помолчал. – И потому что мне не с кем было этим поделиться. Триста лет.

В его словах была такая пронзительная, недраконья уязвимость, что у Элис снова подступили слезы, но теперь от сострадания.

– Спасибо, – сказала она. – Это был самый страшный и самый прекрасный день в моей жизни.

Он кивнул, и в его глазах, этих янтарных углях, отразилось пламя камина, сделав их почти теплыми.

– Отдыхай. Завтра, может, покажешь мне, что ты из этого поняла. Через рисунок. Через слово. Через что угодно.

Он ушел, оставив ее наедине с переполнявшими ее чувствами. Она подошла к столу, взяла перо, но не стала рисовать. Она взяла чистый лист и попыталась передать то, что чувствовала, не изображением, а драконьей идеограммой. Она смешала «Нэ» и «Ил» – память и огонь, время и дух. У нее получилось коряво, но в этих линиях была вся потрясенная благодарность ее души.