– Элис, подойди-ка.

Она подошла. Староста и гонец смотрели на нее пристально.

– Девка, ты одна живешь, на отшибе, – начал староста, понизив голос. – Люди говорят разное. Говорят, ты в лесу часто одна. Что ты… – он запнулся, – что ты ничего не боишься. И что он, может, это чувствует.

– Что вы хотите сказать? – спросила Элис холодно, хотя внутри все сжалось.

– Хочу сказать, будь осторожней вдвойне. А лучше – поживи пока у нас. У меня, или у Брана в сенях. Пока ситуация не прояснится.

Это была замаскированная просьба убрать потенциальную «приманку» подальше, с глаз долой. Элис почувствовала жгучую обиду.

– Я благодарна за заботу, – сказала она ровно. – Но мой дом – мой дом. Я не сделала ничего дурного, чтобы его бояться. И драконам, думаю, нет дела до одной девки и ее избы.

Она развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине тяжелые взгляды. Бран догнал ее.

– Элис, отец прав… Может, действительно…

– Нет, Бран. Спасибо. – Она остановилась и посмотрела ему в глаза. – Если он и правда за чем-то охотится, то спрятаться от него за вашими стенами не получится. А если нет, то и бояться нечего. Я лучше буду в своем доме.

Она ушла, оставив его на дороге. Одиночество, которое раньше было комфортным, теперь стало похоже на осознанный выбор. На вызов. Не деревне, нет. Ему. Тому, кто наблюдает.

Вернувшись домой, она заперла дверь, но не на засов, а на простой крючок. Как будто говорила себе: я не боюсь настолько, чтобы баррикадироваться. Она подошла к полке, взяла в руки камень с золотой пылью. Он был тяжелым и успокаивающим.

Вечер наступил быстро. Она не зажигала свечи, сидела в темноте у окна, глядя, как последний румянец заката скрывается за горами.

Она ждала.

И он пришел.

Не с ревом и грохотом. Сначала изменился свет. Луна, только что взошедшая, будто померкла, заслоненная огромной, плавно скользящей тенью. Потом наступила тишина. Настоящая, абсолютная, как будто мир задержал дыхание.

Элис встала. Сердце замерло, потом забилось с бешеной силой.

Она вышла на крыльцо. Ночь была морозной и ясной. И прямо перед ее домом, на замерзшей луговине, опустился Он.

В этот раз он был ближе, чем на утесе. Так близко, что она могла разглядеть каждую чешуйку на его могучей груди, каждый изгиб рогов, тонкую дымку пара, вырывающуюся из ноздрей при каждом размеренном вдохе. Он был огромен. Он был воплощением самой ночи, принявшей форму.

Он сложил крылья, и они опустились за его спиной, как королевская мантия. Его глаза, светящиеся янтарем, были прикованы к ней. В них не было угрозы. Было ожидание. Терпеливое, почти вопрошающее.