Я молчал, ожидая, к чему он клонит. И он, наконец, перешел к главному.

— В связи с этим, — Танабэ сделал паузу, — я хотел бы уточнить один момент. Чисто для протокола. Вы… вы собираетесь подавать в суд на клинику? Или на профессора Теруми лично?

Я удивленно посмотрел на него. В суд? На Мей?

— Нет, — ответил я, даже не задумываясь.

На лице Танабэ промелькнуло нечто, похожее на улыбку.

— Я так и думал, — кивнул он. — Вы очень благородный человек. Но, тем не менее, наш юридический отдел уже занимается этим вопросом. Можете не беспокоиться о расходах. Все ваши больничные счета будут полностью покрыты. Как страховкой профессора Теруми, так и самой больницей. Мы сделаем все, чтобы этот неприятный инцидент был для вас как можно менее обременительным.

Он снова сделал паузу, видимо, давая мне время оценить «щедрость» предложения.

— Также хочу вас заверить, что в отношении профессора Теруми будет проведено тщательное внутреннее расследование. Клиника очень серьезно относится к подобным инцидентам, особенно когда в них замешаны наши сотрудники. Мы примем все необходимые меры.

Я продолжал молчать.

— Что ж, не буду вас больше задерживать, — сказал Танабэ, видя, что я не собираюсь продолжать разговор. — Мне нужно идти. Но я обязательно зайду к вам позже, чтобы обсудить все детали. Выздоравливайте, Херовато-сан.

Он вежливо поклонился и, развернувшись, зашагал прочь по коридору, оставив меня наедине с неприятным осадком.

В это же время

В этом же отделении

Пока Херовато, тяжело вздыхая, танцевал на лечебной гимнастике, Мей Теруми осталась сидеть на краю его кровати. Воздух в палате, казалось, все еще вибрировал от их короткой, но напряженной перепалки. Идиот. Самоуверенный, наглый идиот со сломанными ребрами. Но, как ни прискорбно было это признавать, он был прав.

Мей медленно подняла свою руку и посмотрела на нее. Кома. Она была в коме. А это… это, видимо, была ее душа.

На секунду ее накрыла волна холодного, липкого страха. Что, если она никогда не вернется? Что, если она так и останется бесплотным наблюдателем, обреченным вечно бродить по этим коридорам, пока ее тело медленно угасает, превращаясь в пустую оболочку? Что, если тот мир, который она знала исчез для нее навсегда?

Мей сжала кулаки. Нет. На панику и рефлексию времени не было. Переживания — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Сейчас нужно было действовать. Сидеть здесь и ждать у моря погоды, пока ее тело лежит в соседнем крыле, было верхом неэффективности. А слово «неэффективность» Мей ненавидела почти так же сильно, как плохое сакэ.