Я слушал ее, и у меня волосы на голове шевелились. Подделать подпись. Провести стентирование в одиночку, будучи ординатором. Это было не просто смело. Это было ужас как смело.

— Она спасла ему жизнь, — закончил Савамумура. — Политик выжил и потом стал чуть ли не министром. Но скандал был жуткий. Ее чуть не уволили. Говорят, ее спас профессор Ишикава. Он взял всю вину на себя, сказал, что это он дал устное распоряжение.

Мей сказала все в точности, как Савамура, но все же мне нужно было еще.

— А еще что-нибудь?

— Ну, например, была одна нашумевшая история. Года два назад. Этого в официальных отчетах точно нет.

Я напрягся. Мей тоже заинтересованно подалась вперед.

— У нас тогда лежал один очень важный пациент. Национальное достояние, знаменитый каллиграф, мастер Хорикава. Старик был упрямый, как осел, и с характером, как у разъяренного шершня. Ему нужна была срочная операция на сердце, а он в отказ. Говорил, что «предпочитает умереть с кистью в руке, а не под ножом мясника». Все профессора вокруг него на цыпочках ходили, уговаривали, а он ни в какую.

— Этот старый хрыч решил, что красиво умереть — это его magnum opus. Идиотизм в чистом виде. Его каллиграфия была гениальна, а вот мозги, видимо, все ушли в тушь, — раздался тихий, язвительный голос Мей.

Я замер, глядя на Савамуру.

— И что дальше? — поторопил я его.

— А дальше, — Савамура понизил голос до шепота, — в его палату вошла Мей-сенсей. Одна, без медсестер или других хирургов. Пробыла там минут пять. Мы за дверью слышали только грохот. А потом она вышла с абсолютно невозмутимым лицом, а следом вылетел взбешенный мастер Хорикава и заорал на весь коридор, что он согласен на операцию, но только для того, чтобы выжить и лично придушить «эту наглую девчонку».

— Я взяла его драгоценный чернильный камень, которому было лет триста, и уронила камень на пол. Случайно, конечно, — прошелестел голос Мей, полный самодовольства.

— … никто так и не знает, что она ему сказала, — продолжал Савамура, его глаза блестели от воспоминаний. — Но ходят слухи, что она разбила какую-то фамильную реликвию.

— И что, сработало? — переспросил я, чтобы убедиться.

— Еще как! — закивал Савамура. — Операция прошла успешно. А через полгода мастер Хорикава создал свой лучший шедевр. Назвал его «Ярость и Возрождение». И прислал Мей-сенсей экземляр.

— Я его в туалете повесила, — добавила Мей с ехидством.

Савамура еще немного посидел, рассказал пару новостей и, сославшись на дела, ушел. Дверь за ним закрылась. Я остался наедине с Мей.

Я медленно повернул к ней голову. Она снова стояла у окна и смотрела на меня с победной, чуть насмешливой ухмылкой.