Акира, не говоря ни слова, повел меня к лифту. Он нажал на кнопку, ведущую на крышу. Я снова тяжело вздохнул. Что-то подсказывало мне, что я еще пожалею о том, что все-таки согласился на эту «прогулочку».

Крыша встретила нас порывом холодного, влажного ветра. Небо над Токио было затянуто плотными свинцовыми тучами. Дверь за моей спиной с громким, металлическим щелчком захлопнулась. Я услышал, как поворачивается ключ в замке, лязг металла прозвучал в вечерней тишине, как выстрел, отрезая путь к отступлению. Я был в ловушке.

Акира отошел от двери, встал у самого края, спиной ко мне, и начал смотреть на город. Его силуэт четко вырисовывался на фоне мерцающих огней Токио.

— Красиво, не правда ли? — сказал он, не оборачиваясь. — Целый мир у твоих ног. Бесконечное море огней, судеб, возможностей. Мир, которым можно управлять. Если знать, за какие ниточки дергать, и если обладать достаточной силой и волей.

Я молчал. Его киношные речи клишированного злодея мне не впечатлили. Акира тем временем медленно повернулся. И в его глазах больше не было ни вежливости, ни снисхождения, ни той фальшивой улыбки, которую он так искусно носил. Его лицо, еще недавно такое идеальное по меркам японской моды, теперь было искажено гримасой чистой ненависти.

— Ты, наверное, думаешь, что ты герой, Херовато? — усмехнулся он. Его зубы блеснули в тусклом свете, словно клыки.

— Я думаю, что вы сумасшедший, — просто ответил я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал твердо, без единой нотки дрожи, хотя внутри меня все же немного потряхивало.

— Может быть, — Акира пожал плечами. — Любовь сводит с ума. А я любил ее. Любил больше жизни. Любил так, как ты, со своим скудным воображением, даже представить себе не можешь. Любил до одержимости, до безумия. А она… она выбрала свои чертовы скальпели, — он окончательно перестал сдерживать эмоции и перешел на крик. — Свои операции! Своих бесполезных умирающих пациентов! Она променяла меня на все это! Променяла на чужих людей, когда я предлагал ей целый мир.

Акира сделал шаг ко мне. Ветер на крыше усилился, трепля одежду.

— Я хотел лишь сломать ее, — его голос стал низким. — Забрать у нее то, что она любила больше меня. Ее карьеру, ее гордость. Ее самоуважение. Я хотел, чтобы она приползла ко мне на коленях, разбитая, униженная. Чтобы поняла, что без меня она ничто. Этот кореец был лишь средством. Удобной мишенью. Мне было плевать на него. Он мог умереть, мог выжить — мне было все равно. Этот Пак со своей компанишкой постоянно мешался под ногами, так что он удачно стал инструментом в моей игре. И все шло по плану.