Она видела, как Ганс заходил в палату, как он хмурился, глядя на своего босса. «Она тебя размягчает», — читал в его глазах Шторм, но лишь коротким жестом выставлял помощника за дверь. Рита больше не появлялась — Шторм позаботился о том, чтоб она исчезла.

На пятый день Лиза почувствовала странную слабость, не связанную с ранением. Её мутило, а запахи больничной еды стали невыносимыми.

— Тебе плохо? — Шторм мгновенно оказался рядом, его рука легла ей на лоб. — Позвать врача?

— Просто… голова кружится, — выдохнула она.

Он ушел, и через минуту в палату вошел профессор Левицкий, их лечащий врач. Шторм остался в дверях, скрестив руки на груди, сканируя пространство взглядом хищника.

Профессор осмотрел шов, проверил показатели мониторов и как-то странно посмотрел на Лизу. В этот момент у Шторма зазвонил телефон, он вышел ответить на важный звонок.. Без его давящего, обволакивающего присутствия палата казалась слишком просторной и пустой. Лиза полулежала на подушках, глядя, как капли дождя чертят дорожки на оконном стекле. Она выжила. Она закрыла его собой, совершив поступок, который не могла объяснить даже самой себе. Расчет? Нет. Адвокатская логика там не работала. Это был инстинкт, за который теперь приходилось платить слабостью.

Врач выглядел озабоченным, изучая записи в планшете.

— Елизавета, как самочувствие? Головокружение не прошло?

— Немного мутит, — тихо ответила она. — Наверное, реакция на утреннюю капельницу.

Профессор подошел ближе, снял очки и посмотрел на неё с какой-то странной смесью жалости и профессионального интереса.

— Это не капельница, Лиза. Мы получили расширенный анализ крови. Тот, который я назначил дополнительно из-за ваших жалоб на самочувствие.

Лиза напряглась. В голове сразу запульсировала паническая мысль: Заражение? Осложнение? Я не выкарабкаюсь?

— Что-то не так? Моя мать… с ней всё хорошо?

— С вашей матерью всё в порядке. А вот ваше состояние… — Левицкий помедлил, бросив короткий взгляд на закрытую дверь, словно проверяя, не стоит ли за ней Шторм. — Вы беременны. Пять недель.

Мир вокруг Лизы не просто пошатнулся — он рухнул, бесшумно и мгновенно. Звуки больницы — писк приборов, шум воды в коридоре — превратились в неразличимый гул. Она смотрела на губы врача, которые продолжали что-то говорить об «изменении протокола лечения» и «тератогенном воздействии препаратов», но смысл слов не доходил до сознания.

Пять недель.

Та самая ночь. Ночь, которую она пыталась выжечь из памяти. Ярость Шторма, его тяжелое дыхание, холодные пальцы на её запястьях и её собственное предательское тело, которое в какой-то момент перестало сопротивляться.