Он двигался резко, без намёка на ласку, и в каждом его жесте читалось одно: «Забудь. Забудь всё, что было до меня». Лиза отвечала ему тем же — впивалась пальцами в его спину, цеплялась, как за последний якорь в бушующем море.
Её дыхание срывалось на хриплые вскрики, но она не пыталась их сдержать. В этой боли, в этой ярости она наконец-то чувствовала себя живой. Здесь и сейчас не существовало прошлого, не было страхов и сомнений — только они двое, слившиеся в каком-то первобытном танце.
Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до биения пульса, до хриплых вздохов, сливающихся в один безумный гимн жизни. На следующее утро Лиза проснулась с ощущением опустошенности. Спальня была залита утренним светом, но холод стен и мебели казался проникающим до самых костей. Рядом Шторма уже не было. Его сторона кровати была аккуратно заправлена, словно он и не лежал здесь вовсе.
Они встретились за завтраком. Шторм, как всегда, был безупречен: отглаженный костюм, холодный взгляд, газета в руках. Он говорил о предстоящих деловых встречах, о бизнесе, о чем угодно, но не о том, что произошло между ними прошлой ночью. И Лиза тоже молчала. Слова казались лишними, неуместными после всего, что было сказано и сделано без слов.
Теперь она была частью его жизни, частью его мира, который казался одновременно роскошным и безжалостным. Она сопровождала его на приемах, улыбалась нужным людям, играла свою роль «жены». Но каждый раз, когда его рука касалась её спины, когда его взгляд задерживался на ней чуть дольше, Лиза чувствовала, как внутри неё поднимается та самая темная волна, о которой он говорил. Это было не просто влечение, это была болезненная зависимость, страх потерять его прикосновение, его внимание, даже его власть над ней.
Она знала, что у неё есть возможность уйти. Мать в ремиссии, Майя в безопасности, Ганс готов помочь. Двери не заперты. Но Лиза никуда не шла. Потому что в глубине души она понимала: этот мир, пусть и жестокий, стал её новым домом. А он, Шторм, стал её судьбой. И где-то в середине этого шторма, она находила странное, зловещее спокойствие.
Утро в особняке Шторма началось с тяжелой, гнетущей тишины, которую нарушал лишь мерный стук дождя по панорамным окнам кабинета. Шторм стоял у окна, застегивая запонки на белоснежной рубашке. Его лицо казалось высеченным из камня, а взгляд, направленный на просыпающийся город, не выражал ничего, кроме ледяной решимости.
— Ганс, — не оборачиваясь, бросил он, когда в дверях показалась массивная фигура телохранителя. — У меня сегодня важная встреча. Я буду занят до вечера.