Все промолчали: Васька стер кровь с подбородка, Кот опустил голову, глядя на сбитые мыски ботинок. Поняли. Все они поняли.

Наконец, Спица шмыгнул носом и осторожно дотронулся до распухшего, запекшегося уха.

— Сеня… — просипел он. — А червонец зачем отдал? Жлобам этим. Ты ж их и так уделал. Мы бы ушли.

Я медленно повернулся, встретился с его непонимающим взглядом.

— Уйти — ушли бы. А дальше?

Шагнул ближе.

— Убить? Чтобы они языком не трепали и в тот же кабак не ломанулись, рассказывая о нас? Тому половому. Шум и кровь из-за вашей глупости. Опять же, тела тащить на реку, лед там долбить, чтобы концы в воду спрятать. Ради чего? Ради вашей гордости? Да срал я на нее!

Я обвел взглядом побитых.

— Червонец купил нам тишину. Эти крестьяне сгребут деньги, обрадуются, что живы остались, и свалят из города от греха подальше. Никакого шума и лишних разговоров. Десять рублей за ваши тупые головы. Это дешево, считай, почти даром.

Я достал оставшиеся ассигнации, разгладил пальцами мятую бумагу.

— Гулянки кончились, — буркнул, засунув купюры во внутренний карман и отрезая пути к отступлению. — Эти деньги больше не ваши, вы их потеряли по собственной глупости. Не понимаете моих слов, не хотите башкой думать. — Я не нянька, чтоб за вами убирать.

Тишина стала плотной. Осязаемой.

— Меня может не оказаться рядом. — Мой голос упал до тихого, пробирающего шепота. — В следующий раз я просто не успею, не приду и не вытащу ваши задницы. И тогда по весне, когда сойдет снег, вас найдут в сточной канаве — обглоданных. Не начнете думать головой — сдохнете. И других подставите.

Я замолчал, давая им время впитать и прочувствовать. Парни молча сверлили пол мрачными взглядами, я физически ощущал, как каждое слово ложилось в их сознания тяжелым грузом. Глаза у всех блестели, но уже не дурным, уличным азартом, а страхом. И осознанием.

Ну вот и хорошо, а то слушать и слышать — вещи разные.

— Воды с кухни принесите, — бросил я коротко. — И карболку из лазарета. Живо.

Оцепенение спало. Спица, как наименее пострадавший, бросился к люку. Яська кинулся искать таз.

Через десять минут чердак наполнился едким, режущим запахом карболки. В деревянном тазу уже плескалась мутная вода. Пацаны шипели, стискивали зубы до скрипа, но терпели. Я жестко, без жалости промывал рассечения. Жгло нещадно — и меня это только радовало, все правильно: боль вытравливает дурь лучше любых слов.

Спице залили ухо, замотали тугой тряпичной повязкой. Ваське стянули разбитую бровь. Кот сам обработал сбитые в кровь костяшки, угрюмо глядя в пол.

Как закончили, молча разбрелись обратно по топчанам. Никто не проронил ни слова.