Я многозначительно посмотрел на нее.

Тишина в столовой стала почти осязаемой. Феофилактович обмяк в кресле, окончательно раздавленный цинизмом этой многоходовки.

Анна Францевна смотрела на меня не отрываясь. Изящным, бесконечно властным движением она взяла с подноса хрустальную пробку и медленно, с сухим стуком закрыла бутылку с остатками вина. Точка. Сделка века состоялась.

— Святой, значит… — Ее голос дрогнул от сдерживаемого, мстительного восторга. — Общество будет рыдать над утренним кофе. Они сами придут просить у меня прощения.

Анна Францевна тяжело дышала. Идея беспощадной газетной войны разожгла в ее груди пламя, но я понимал, что этого мало. Газеты — оружие обоюдоострое. И приюту не помешает еще одна, так сказать, крыша. Ведь не стоит класть яйца в одну корзину.

— Газеты — это лишь шум и пыль, матушка. Едкая, но пыль, — произнес я, аккуратно отодвигая пустую хрустальную вазу в сторону. — У меня в рукаве есть кое-что посерьезнее.

Она приподняла выщипанную бровь, заинтригованная этой резкой переменой тона.

— Я договорился с одним монахом из Александро-Невской лавры. — Я сделал паузу, позволяя весу этих слов тяжело осесть в полумраке столовой. — Нас выслушают иерархи Церкви.

За моей спиной Владимир Феофилактович громко, сдавленно икнул.

— Церковь? — недоверчиво переспросила Анна Францевна.

— Именно. Мы преподнесем им идеальную историю истинного христианского подвига. — Я непреклонно перехватил ее взгляд. — Когда святые отцы узнают, что весь этот напыщенный светский Петербург отвернулся от страждущих, а вы, преданная и оболганная, все равно отдавали последнее ради спасения детей… Они не останутся в стороне. А против Церкви ни генерал Зарубин, ни графини с лорнетами даже пискнуть не посмеют. Вы получите защиту, и приют тоже.

Она замерла. Я видел, как в ее глазах, еще час назад мутных от похмельного отчаяния, разгорается настоящий пожар. Осознание абсолютного, триумфального реванша накрыло ее с головой.

— Степан! — звонко, с забытой барской властностью крикнула она. — Чернильницу и бумагу! Живо!

Лакей материализовался мгновенно. Анна Францевна придвинула к себе чистый лист. Сухой, хищный скрип стального перышка прозвучал в тишине столовой, как пистолетный выстрел. Она размашисто расписалась, припечатала лист ладонью и сдвинула в сторону опешившего учителя.

— Поздравляю, Владимир Феофилактович. Отныне вы — полноправный и единственный директор приюта.

Учитель судорожно сглотнул, прижимая бумагу к груди, как величайшую святыню.

— Остальное, — попечительница отбросила перо и откинулась в кресле, — доверенность на вашего стряпчего, Марка Давидовича, и заявление в сыскную полицию о том, что мерзавец Мирон выкрал печать и векселя, мы оформим завтра. Прямо у него в конторе. Вы, директор, будете меня сопровождать. Поедете в моем экипаже.