Но я не сводил глаз со стряпчего. Скучающий взгляд юриста внезапно полыхнул хищным азартом. Он медленно подался навстречу.

— Мадам председатель… — проурчал Марк Давидович, пробуя идею на вкус. — Молодой человек, если вы приведете ко мне Анну Францевну и заставите ее поставить подпись… Это изменит все.

— Подробнее.

Стряпчий вскочил. Его откровенно распирало от красоты вырисовывающейся комбинации.

— Если она вступает в дело, генерал Зарубин зубы обломает! Никакого самочиния! Она — власть. Мы выбьем у него главный аргумент!

— А долги? Проигранные Мироном казенные векселя? — парировал я.

— Повесим на Мирона! — Юрист с размаху припечатал ладонью стол. — Составляем от ее имени заявление в полицию: «Управляющий обманом похитил печать и документы». Все! Долги заморожены, векселя признаются криминальными! А Анна Францевна превращается из соучастницы скандала в невинную жертву брачного афериста!

— А деньги? — Я кивнул на купюры на столе.

— Идеально! — Марк Давидович едва не зажмурился. — Никаких анонимов. Мы проведем эту сумму через шнуровые книги как ее личные пожертвования. Раскаявшаяся попечительница продает последние бриллианты, спасая сирот! Газеты захлебнутся от умиления. Общество вознесет ее на пьедестал. Мы слепим из нее святую!

— Боже милостивый, — прошептал Феофилактович, хватаясь за левую сторону груди. — Как вы заставите ее согласиться? Она нас ненавидит!

Я усмехнулся. Внутренний калькулятор уже свел дебет с кредитом.

— Она ненавидит не нас. Она ненавидит Мирона и свой публичный позор. Униженная женщина — это сила. Осталось только направить.

Марк Давидович посмотрел на меня. В его взгляде больше не было снисхождения. Длинные пальцы сгребли ассигнации, отправляя их в ящик стола.

— Двести рублей — мой аванс за работу. — Законник вытащил чистый лист гербовой бумаги. — Ведите ко мне мадам председательницу, Арсений. И уверяю: когда Зарубин сунется в приют, мы выставим его оттуда по всей строгости законов империи.

Ледяной сквозняк Моховой ударил в лицо, едва мы покинули парадное законника. Владимир Феофилактович оступился на обледенелой ступеньке, чудом удержав равновесие. Он тяжело дышал, прижимая к груди пустую папку — документы остались у Марка Давидовича.

— Господи Иисусе, — пробормотал старик, протирая запотевшее пенсне. — Сеня… мы же по краю ходим. Если обман вскроется…

— Не вскроется, если не станем медлить, — отрезал я, запахивая пальто. — Куй железо, пока Зарубин не нагрянул. Говорите адрес попечительницы.

— Зачем? — Директор заморгал. — Она же нас на порог не пустит! Женщина раздавлена, опозорена на весь свет!