— Вы совершили акт самочиния. — Марк Давидович отшвырнул бумагу на стол. — По законам империи ваш совет не имеет никакой силы над недвижимостью покойного князя Шаховского. Здание де-факто — выморочное имущество. Когда нагрянут к вам с проверкой вновь, этот протокол послужит прямым доказательством вашего самоуправства. Вас — под суд. Приют — опечатать. Сирот — по казенным богадельням.

Феофилактович сник, разом постарев лет на десять.

— Но у нас готов план! Мастерские… Мы намерены работать! — Дрожащей рукой он пододвинул к юристу план реорганизации.

Стряпчий скользнул по листам равнодушным взглядом.

— Идея с артелями хороша. Модно. Но как вы объясните приток капитала? На какие шиши?

Пора. Я шагнул из тени и молча положил поверх исписанных листов пухлую пачку ассигнаций. С рублей.

Законник осекся. Перевел взгляд с банкнот на мое тощее, пацанское лицо, затем снова впился в деньги.

— Анонимные пожертвования, — ровно произнес я. — Завели шнуровую книгу. Станем вписывать благотворителей инкогнито.

Марк Давидович откинулся на спинку кресла. Коротко, лающе рассмеялся.

— Юноша. Я не знаю, от куда у вас деньги, и знать не желаю. Но если оскандалившийся приют вдруг начнет фиксировать в казенных книгах сотни рублей прихода от анонимов, к вам завтра же пожалует пристав. В обнимку с сыскной полицией. Это шито нитками, при чем гнилыми.

Я сцепил зубы. Схема дала трещину. Имперская бюрократия оказалась куда зубастее, чем я рассчитывал.

— Выхода нет? — Я вперил взгляд в стряпчего. — Нас сожрут?

— Сожрут, — с видимым удовольствием кивнул юрист. Сложив пухлые пальцы домиком, он начал чеканить: — Юридически вы — пустое место. У вас нет лица, представляющего власть. Вы обезглавлены. Чтобы мне подать прошение об опеке, потребуются месяцы. Есть ли у вас столько времени?

Мы висели над пропастью. Требовалась легальная, непробиваемая крыша. Статусный человек с правом подписи. Купец Прянишников? Доктор Зембицкий? Не тот калибр.

Память услужливо подкинула обрывок разговора, подслушанного на чердаке: «…А Анну Францевну скомпрометировал, оставил у разбитого корыта…»

Главная попечительница! Брошенная Мироном, растоптанная светом, но… юридически живая. Облеченная властью.

Я резко подался вперед, упираясь костяшками в полированное дерево столешницы.

— Марк Давидович. А что, если у нас появится лицо?

Стряпчий вопросительно изогнул бровь.

— Слушаю.

— Анна Францевна. Председатель попечительского совета. Она в городе. Никуда не сбегала.

Феофилактович охнул:

— Арсений, окстись! Она в жесточайшей меланхолии! Газетчики втоптали ее имя в грязь, Мирон обобрал до нитки. Она на порог нас не пустит!