Ветер швырял в лицо снег и сбивал с ног, норовя столкнуть обратно.

Я полз вверх на чистом упрямстве, прижимая к груди ребятёнка.

Внутри кулька завозились, и младенец снова зашелся плачем. Тонким, сиплым, жалким.

— Орешь… орешь, мелочь пузатая… — стуча зубами так, что едва не откусил себе язык, прохрипел я. — Орешь — значит, живой. Ори! Назло этой суке ори!

Выбравшись на набережную, я завертел головой. Ни-чер-та. Белая муть.

Ребенок надрывался. Его крик разрывал саму душу и придавал злости. Крыша от холода слегка поехала. Чтобы хоть как-то успокоить то ли мелкого, то ли самого себя, я начал петь. Ничего подходящего, вроде колыбельных, в башке не нашлось. Сбиваясь на мат, затянул то что смог:

— Прибыла в Одессу… банда из Аму-у-ра… баю-бай, блядь… В банде были урки… шулера… Спи, мелкий, спи, кому говорю! Мурка, ты мой Муреночек…

Сквозь пелену снега, метрах в двадцати, прямо под тусклым газовым рожком, мелькнул темный силуэт. Лошадиная морда, опущенная к земле.

Я рванул туда, не разбирая дороги.

Влетел в пролетку с грацией слепого носорога. Извозчик, закутанный в тулуп по самые брови, дремал, но от моего прыжка подскочил, вытаращив глаза на полуголого безумца, покрытого ледяной коркой, с каким-то узлом в руках.

— Ты че, паря, белены объелся⁈ — заорал он, хватаясь за кнут. — Пшел вон!

— Гони! — прорычал я, падая на сиденье. — В приют Шаховского! Гони, твою мать!

— Куда прешь⁈ А ну слезай!

— Баба, сука, с моста ребенка выкинула! — перекрывая вой ветра, заорал я, раздвигая полы пальто и показывая ему младенчика. — Выкинула, мразь! Гони, дед, или он сдохнет прямо здесь!

Возница осекся. Он уставился на младенца, затем на меня, синего от холода. Его обветренное, заросшее бородой лицо исказила гримаса ужаса.

— Матерь Божья… — Он истово, размашисто перекрестился. — Иисус Христос… Баба? В канал⁈ Вот же кукушка! Тварь! Родную душу.

Он мгновенно подобрался. Рванул вожжи так, что лошадь всхрапнула и с места взяла в карьер.

— Но-о-о! Пошла, милая, пошла! Выручай! — заорал извозчик, неистово нахлестывая спину лошади.

Мы летели по заснеженному Петербургу. Пролетку заносило на поворотах, колеса подпрыгивали на брусчатке. Меня трясло так, что клацанье челюстей, казалось, перекрывало стук копыт. Сознание начало опасно сужаться в одну темную точку.

Извозчик оглянулся. И начал на ходу стягивать с себя тулуп.

— Накинь, барин! Околеешь же! — крикнул он, протягивая мне ворот.

— Правь! — отрезал я, жестко отмахнувшись. — Не отпускай вожжи! Гони!

Скачка казалась бесконечной, но вдруг пролетка резко вильнула, заскользила юзом и с глухим ударом остановилась.