— Одежду, вишь, испортил, — ворчит конюх, крутя в руках табакерку, — хорошо хоть до живота нож не достал. Табакерка спасла…

А вещица, гляжу, добротная. И даже вроде как серебряная!

— Сп…ил? — стало интересно мне.

— Да ты что, барин! — обиделся Тимоха. — Это ж подарок от Макара. Он, значит, отдарился так за цыгана. Помнишь? Без меня бы ведь тогда от него не отбился.

— Ой, не ври, Тимоха. Барину врёшь, — смотрю на своего крепостного с подозрением.

— А за что, думаешь, награда? — насупился конюх.

— Так, мыслишки похабные в голову лезут… Может, не от садовника вовсе, а от какой-нибудь служанки подарочек? В благодарность за ночное бодрствование…

— Не-е… Это, чтоб ты знал, сама графиня Макару дала! — с достоинством сообщил Тимоха.

— Да ну⁈ — изобразил я искреннее изумление.

— Табакерку дала, а он не курит. Вот мне и отдал, — буркнул геройски пострадавший, проигнорировав мой весьма прозрачный намёк.

— Ладно уж, — махнул я рукой. — Чё теперь… Поехали, пока Космач не вернулся с подкреплением.

Тимоха молча взобрался на козлы, а я устроился в салоне. В карете свежо — к вечеру похолодало, и температура, пожалуй, градусов до десяти опустилась. Вообще-то, в моём транспортном средстве и печурка имеется — медная, пузатая, с дверцей. Но топить её смысла нет: ехать недалече, а запах угля только одежду пропитает.

Заходим в гостиницу и прямо у дверей сталкиваемся с выходящим из гостевого дома Владимиром. Причём он не просто выходит, а с вещами — узел под мышкой, в руке — плетёная корзина. И лицо при этом бодрое, как у человека, который решил начать новую жизнь. Думаю, на улице его уже ждёт пролетка. Ну или телега, если не хватило на пролетку.

— Хорошо, что ты вернулся, Алексей, — обрадовался мне Владимир. — Я попрощаться хотел! Нашёл хорошее место — привратником в ресторане. И это… ты мне пять рублей ещё должен. Серебром.

Володя у меня, конечно, на жаловании, но, чёрт побери, как жаль, что он уходит! Как бы то ни было, с ним в нашем домике — пусть и стоящем в самом сердце Москвы — было бы куда спокойнее. Человек он с боевым опытом и кулак у него увесистый. Действует быстро, без лишних слов и церемоний — как бы сказали в будущем, не менжуется.

Но удерживать не стану — дело житейское. Как говорится: «рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше». Имеет право. Тем паче, что я ему обязан не только здоровьем, но, быть может, и жизнью. Стоит только припомнить ту историю с медведем. Или с беглым каторжником…

— И много платить обещают? — интересуюсь я.

— А там, Лексеич, и вовсе жалованья нет, — отвечает Владимир. — Должность — швейцарская, а потому платят мне не по расписанию, а по совести посетителей: кто сколько подаст — тем и жив буду.