— Толстой? Граф? — переспросил я с недоумением. Фамилия знакомая, конечно… Но те Толстые, кого я знал, — литераторы, и прославились они позже. Да и дуэлянтов среди них не помню. Наоборот — один бородатый моралист даже проповедовал непротивление злу насилием.

— Да-да, Фёдор Иванович Толстой, по прозвищу «Американец», — мрачно уточнила Жозефина. — Ужасный тип! Авантюрист, дуэлянт, картёжник… и, говорят, в Америке даже с индейцами сражался. По крайней мере, ухо ему точно прострелили. А сколько людей уложил на дуэлях — и не сосчитать!

— Чудно! — не удержался я. — Один Толстой за мир, другой — за честную перестрелку. Сбалансированная династия.

— И ты, прости господи, хотела, чтобы этот мальчик с ним дуэлировал? — продолжала негодовать Жозефина, не обратив внимания на мою реплику.

— Ну… красиво бы вышло, — промямлила Амалия, чуть сбавив пыл. — И романтично.

«Романтично — это когда за ужином, при свечах. А не когда потом священник лоб перекрещивает», — про себя согласился с гувернанткой «мальчик», но промолчал.

Пока ехали домой, Амалия успокоилась и с удовольствием рассказала и про эту Настю (круглую дуру), и про её дядюшку, того самого графа Толстого, про которого так нелестно отозвалась Жозефина. Дядя и в самом деле оказался тот ещё фрукт. Да только один тот факт, что он женился на танцовщице-цыганке, о многом говорит!

А ещё, как поведала мне Амалия, «его скоро убьёт Пушкин!» Поэт, как вернется из ссылки, так сразу и вызовет графа на дуэль. Ну и там уж как повезёт — либо убьёт, либо сам погибнет. Мол, Пушкин это прилюдно обещал, после того как граф оскорбил его клеветой. Он даже написал на Толстого эпиграмму, которую девушка тут же с чувством продекламировала:

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружен,

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он — слава Богу —

Только что картежный вор.

Или вот…

Или философа, который в прежни лета

Развратом изумил четыре части света,

Но, просветив себя, загладил свой позор:

Отвыкнул от вина и стал картежный вор?

— Так это я читал. «К Чаадаеву» стихотворение называется, — признался я, умолчав, что читал его двести лет тому вперёд.

— Лешенька, я не сомневаюсь, что читали. Да вы и сам талантище, не хуже Пушкина, — польстила мне рыжуля, незаметно для гувернантки погладив ногой мою ногу.

— Если дуэль состоится, то убьют твоего кумира, — мотнула головой Жозефина, для которой, похоже, причуды её подопечной привычны.

— А дуэли не будет… Ну, или Пушкин её выиграет! — уверенно пророчествую я, но вспомнив, что вроде поэт никого не убивал, поправляюсь: — Да, точно — отменят дуэль!