Аделия смотрит на меня пылко. Как бы избавиться от Жозефины и… хотя бы вдоволь нацеловаться с бойкой девицей? Вот что значит молодой организм — всю ночь трудился и всё равно полон сил и охоч до женского полу.

А вообще, мне нравится в первопрестольной! Девушки симпатичные, женщины — не отягощенные моралью. Только вот Жозефина — цербер. Так-с… а что бы сделал Герман? Да, блин, знаю! И это можно попробовать организовать.

— Тимоха, стой! Мадемуазель, не хотите ли прогуляться по саду?

Мы остановились около Александровского сада, который сейчас ещё носит название «Кремлевский». Не знал, что это уже известное место для прогулок. Только что проехали будущую Манежку, где сейчас идет бойкая торговля всем и вся. Ярмарка какая-то, что ли? Но товары простые и укрыться от взоров негде. А вот среди деревьев…

— Отчего бы и нет? — согласилась Амалия и вопросительно посмотрела на Жозефину.

— Если недолго. У вас сегодня музицирование ещё, — улыбнулась француженка, ехидно глядя в мою сторону — мол, «знаю я, что ты задумал, козлина!»

— Мадам, не сочтите за дерзость, — я протягиваю Жозефине четвертак.

— Что это? — хмурится француженка, глядя на деньги как на дохлого таракана.

— Это… половина той суммы, которую вы получите, если случайно отстанете от нас в саду, — отвечаю я предельно откровенно.

А в это время Амалия вместе с кислым Тимохой направляются к ближайшей торговой точке. Девушке вдруг вздумалось купить мне подарок… Не за цветы, не за ресторан, а за сочувствие и поддержку в истории с беспутной Настей! Я совершенно искренне, пока ехали в карете, высказал своё «фи», простыми русскими словами описав хамку. И по-моему даже ввёл новое слово в лексикон благородной девицы — «хабалка». Во всяком случае у меня спросили, а что оно означает.

— Это от старорусского «хабать», то есть говорить грубо, нагло, дерзко. Хабалка — женщина, которая изъясняется таким манером. Это как деревенская нахалка с базара — дерзкая и без манер.

— Точно, всё про неё! — подтвердила Амалия — Совсем без манер!

— И вот пока мне покупают в подарок… да вроде как пишущий набор в виде чернильницы и прочего, я подбиваю Жозефину на должностное преступление.

— Да как вы могли? — пожалуй, даже искренне возмущается наставница. — Вы… что-то задумали?

Мало дал, что ли? Да ну, не верю! Она сама как-то обмолвилась, что получает пятьсот в год ассигнациями, а я ей, считай, месячную зарплату всучил.

— Ну что вы такое говорите⁈ Что я могу задумать? В саду полно людей, а Амалия — девушка в высшей степени нравственная! — уговариваю я.

— Ага, конечно! А почему, вы думаете, мне запрещено оставлять её одну?.. — начала язвить Жозефина и тут же поняв, что сболтнула лишнее, замолкла и даже — о чудо — покраснела!