И вот сидел я в каюте, гипнотизируя бумаги и общаясь через дополненную реальность с компьютером, когда в дверь постучали. Получив разрешение войти, в каюту шагнул высокий, худой мужчина с неестественно прямой спиной, одетый в неприметную одежду путешественника. Левый рукав куртки был свёрнут — рука отсутствовала. Правую глазницу закрывала чёрная повязка. Он присел на свободное место.
— Здравствуйте, мистер Морнингтон, — произнёс он по-английски с лёгким испанским акцентом.
— Здравствуйте. Кому обязан честью?
Раз Хорхе его пропустил, значит, этот человек как-то доказал, что он свой. Мужчина ловко — особенно для однорукого — достал сигару и, не спрашивая разрешения, закурил.
— Дон Рафаэль де ла Вега-и-Ортега, — представился он. — В узких кругах известный как El Fantasma. Полагаю, меня можно назвать лидером движения La Causa.
В старом кирпичном здании на Юнион-сквер царил творческий беспорядок. Художники «Нового движения», готовившие выставку, попытались было навести порядок, но им это удалось лишь отчасти: вокруг сохранялся тот милый бедлам, без которого, видимо, немыслим сам акт творчества. Просторное помещение с высокими потолками, когда-то, наверное, складское, теперь было залито мягким вечерним светом, проникавшим сквозь огромные арочные окна, выходящие на запад. Вдоль голых, неоштукатуренных стен стояли на мольбертах десятки картин в разных стадиях готовности — от беглых набросков углём до почти законченных, но ещё не подписанных полотен. Пахло скипидаром, льняным маслом и старой, тронутой влажностью древесиной. В углу громоздились гипсовые слепки античных статуй, присыпанные пылью, а на тяжёлом дубовом столе, заваленном кистями, тюбиками с краской и смятыми тряпками, дымилась забытая кем-то сигара, оставляя в воздухе едва уловимый, терпкий аромат табака.
— А вот эта мне особенно нравится, — Билли остановился перед большим полотном в позолоченной раме.
На картине был изображён старик в изношенной одежде, сидящий на пороге пустого дома. В руках он держал детскую тряпичную куклу, а за его спиной в сумерках угадывались призрачные женские силуэты. Элинор чуть склонила голову набок, разглядывая холст.
— Я, признаться, не совсем понимаю мысль художника. Почему старик так бережно сжимает эту… старую игрушку? И эти тени за спиной? Создаётся впечатление, что они тянутся к нему, но он их не замечает.
Билли улыбнулся — ему было приятно, что спутница обратилась к нему за объяснением. Он поправил очки и шагнул ближе к картине.
— Это работа Джорджа Иннесса. Его обычно причисляют к школе «Хадсон-Ривер», но здесь он уже отошёл от их классического пейзажа в сторону более глубокого, эмоционального реализма. — Билли указал тростью на нижний край холста. — Стиль называют тональным — видите, как все словно окутано дымкой? Художник не столько изображает предметы, сколько передаёт настроение. Этот старик — аллегория. Он потерял семью. Жена и дочери умерли, а он остался. И теперь живёт только воспоминаниями, которые его же и преследуют. Кукла — это все, что у него осталось от прошлого. Поэтому он так вцепился в неё, словно от этого зависит его жизнь.