В этом плавании, ради разнообразия, меня сопровождал Хорхе. Может, всё дело в том, что я выбрал рейс попроще и на корабль без проблем пустили мексиканца с оружием. А может, кто-то в колумбийском правительстве успел подсуетиться. Второе я, признаться, считал более вероятным. Плавание, однако, прошло совершенно спокойно, даже в каком-то смысле скучно, о чём я нисколько не жалел.
— Вопрос с собственным флотом встаёт остро, — вздохнул я, глядя на приближающуюся землю. — Иначе разоримся на строительстве острова.
— Неужели ваши средства всё же не бесконечны? — улыбнулся Хорхе.
— Как видишь, — не стал я отрицать.
Вопрос был скорее в том, что для поддержания бесконечной казны мне пришлось бы торчать в Нью-Йорке, а это было неприемлемо.
Телеграмму о своём рейсе мы отправить успели, и она, по идее, даже должна была дойти. Поэтому я не удивился Рейнольдсу, который встречал нас прямо у трапа.
— Сэр, есть проблемы.
Сэм очень редко обращался ко мне на «сэр», и сегодня был первый раз, когда в этом обращении не было иронии. Только чётко выверенная интонация человека, обращающегося к искренне уважаемому руководителю. Интонация подчинённого, который облажался и теперь переживает о том, какое мнение сложится у начальника.
— Ну, город ещё стоит, а со всем остальным можно разобраться.
Когда мы шли к экипажу, Рейнольдс немного нервно хмыкнул.
— Пару недель назад мы с Августом точно так же шли к экипажу, а мрачный Колфилд тянул с объяснениями — чего такой мрачный.
Значит, две недели назад эти проблемы уже были.
— В офис, — бросил Сэм кучеру.
Когда мы собрались внутри, Рейнольдс заговорил. Рассказал о Блэке, лежащем в больнице и не подающем признаков выздоровления. А затем о похищенной Джейн.
— Не буду утомлять подробностями расследования, — Рейнольдс не хотел признавать, что, по сути, не нашёл ничего конкретного. — Почерк принадлежит итальянской мафии. Никаких сообщений пока не было, но мы предполагаем, что они ждут вашего возвращения.
Я мысленно выругался, и это отразилось на лице.
— Едем в больницу.
— Сэр, мы…
— Вы кретины, Сэм, — перебил я Рейнольдса. — Ты должен был обеспечить моё инкогнито, чтобы ни одна собака не знала, что я вернулся в Нью-Йорк. Это развязало бы нам руки, позволило бы выиграть немного времени и перехватить инициативу, нанеся первый удар.
Рейнольдс несколько секунд смотрел мне в глаза, и лицо его отражало метаморфозу, происходящую в мыслях. Сначала к нему пришло осознание упущенной возможности, а затем — осознание собственной ошибки. Он выругался — зло, но эта злость была направлена на себя.