— Я ничего не скажу! — бросил пленник.
Не удивлён. Некоторый налёт фанатика в нём присутствовал.
— Скажешь. Но ты можешь отвечать на вопросы просто так, а можешь испытать множество неприятных ощущений и всё равно всё рассказать. Начнём с простого: как тебя зовут?
Брейкер попробовал изобразить самодовольную ухмылку, пряча под ней страх — ту животную, неконтролируемую дрожь, которая выдаёт человека, впервые оказавшегося в ситуации, где его слова ничего не значат.
— Что же, тебя предупреждали, — поворачиваюсь к Колфилду. — Как здесь с изоляцией звука?
— Если начнёт визжать — услышат, — развёл он руками, как бы извиняясь за несовершенство обстановки.
— Тогда завяжите ему рот. Я найду подходящую палку.
Я бы не удивился, если брейкер завопил бы что-нибудь в формате: «вы не имеете права» или «это незаконно», но нет — молчал. Пучил глаза, дрожал, но молчал. А затем ему заткнули рот, а я нашёл среди хлама подходящую палку. Именно палка вызвала оживление. Видимо, парень осознал, что сейчас его будут вполне реально калечить.
— Да, я понял, что ты человек чести и просто так ничего говорить не захочешь, — с пониманием покивал я на его мычания. — Но и ты нас пойми. Для нас получить ответы тоже своего рода дело чести.
Пленник закивал — насколько позволяли держащие его голову кавалеристы. Очевидно, что он своё решение уже поменял, но лёгкие болевые ощущения помешают ему придумывать ложь.
— Задержи дыхание, приятель, мы начинаем.
Один хороший удар по пальцам правой ладони — и брейкер взвыл на одной ноте. Я пощупал пальцы: не сломал, но синяки будут знатные — следующую неделю он вряд ли сможет писать, а есть придётся левой рукой.
Подождав, пока субъект не перестанет выть, я кивком позволил убрать кляп. И не успел даже повторить вопрос, как брейкер заговорил. Даже запел.
— Харви! Харви Маккласки! Не надо! Я ничего не знаю! Ничего не знаю!
Я выпрямился и ловко подбросил палку, чтобы та сделала сальто и вновь легла в мою ладонь.
— Громко кричит, — поморщился я под своей маской.
Тряпка на лице мешала, но была необходима. А Колфилд принял мою ремарку как руководство к действию и аккуратно — это было заметно — врезал Маккласки. Куда-то в область солнечного сплетения, отчего Харви тут же умолк, вспоминая, как правильно дышать.
— Говори спокойно, мы тебя хорошо слышим, — мягким, почти ласковым голосом сообщил я. — А теперь, Харви, ты будешь отвечать на вопросы, а мой друг будет всё-всё записывать.
Идея допрашивать брейкера поначалу казалась Рейнольдсу затеей не только бесполезной, но и глупой. Исполнитель, даже главарь одной из мелких ячеек, по определению не мог знать ничего важного. Куда сильнее Сэмюэля волновали вопросы, связанные с его собственным нанимателем. Морнингтон для Рейнольдса оставался ходячей загадкой, несмотря на всё проведённое рядом с ним время. Сэмюэль мог сказать о своём нанимателе только самые поверхностные и очевидные вещи: стильно одевается, умеет говорить, интересно рассказывает, завлекает людей и вдохновляет своими идеями, знает какое-то неисчерпаемое множество поговорок из стран Азии, умеет и может постоять за себя… И, собственно, всё. Дальше шли крайне спорные и зыбкие вещи. Вроде того, что он имеет много денег, полученных условно законным путём. Сколько? Неизвестно. Британец — некоторые косвенные моменты в поведении на это указывают, но есть и много нетипичных для жителей Туманного Альбиона черт, опять же обоснованно, ибо, по словам самого Морнингтона, на острове он никогда не бывал. И что творится в голове — совершенно непонятно. Методы построения бизнеса… тоже непонятные. Лучшего слова Рейнольдс подобрать не мог. Очевидно, что Артур точно знал, что делает и какими методами собирается добиваться результата. И в то же время о той системе, которую он выстраивал, Сэмюэль не знал ничего. По отдельности — да, где-то что-то такое использовали. В целом — нет.