Рейнольдс осознал, что хорошо понимает человека на стуле. Мотивы, взгляды на жизнь, отношение к миру в целом и к отдельным его проявлениям. Политическая и гражданская позиция, интересы, характер, даже отношение к женщинам. Артур, задавая правильные вопросы, узнал о брейкере больше, чем тот сам знал о себе. Харви был интеллигентом, но не до конца. Детство и юность в Колумбусе наложили на него отпечаток, воспитав в мужчине привычку к кабачным дракам, некоторой грубости, склонности к браваде — и толерантность к насилию. Он не лез в драку первым, но и не отступал, когда его задевали. В этом он был похож на многих, кто вырос на границе цивилизации и дикости, где кулаки часто заменяют слова.
В среде нью-йоркских интеллектуалов, где Харви вращался, тема «технологического рабства» стала модной не так давно, и Харви подхватил её как свою — не из нужды, а из желания быть на волне, разделять тревоги «передовых умов». Ему нравилось чувствовать себя посвящённым, нравилось, что его слушают, когда он рассуждает о вреде машин. Это было его маленькое торжество в городе, где он оставался одним из многих — тем, кто пришёл покорять Нью-Йорк, а вместо этого был покорён им.
И вот здесь они перешли к «Рыцарям Молота». Морнингтон вдумчиво, шаг за шагом, вытаскивал из Харви каждую деталь, каждую подробность. С кем общался? Какие темы обсуждали? Кто первый заговорил про рыцарей? Как? Когда? Как прошла первая встреча? Как происходило посвящение? Рейнольдс понял, чего хочет добиться Артур. Пусть Харви не знал имён организаторов, зато он прошёл через вербовку, а это сразу десяток человек, десяток нитей, потянув за которые можно подняться выше.
Харви познакомился с «Рыцарями» почти два года назад, через знакомого критика — некоего Эдмунда Фэрчайлда, писавшего рецензии для «The Nation». Сам Харви стал рыцарем только через полгода — его проверяли, приглашали на закрытые собрания, оценивали лояльность. Первое время участие оставалось насквозь формальным: он писал листовки и манифесты, иногда выступал сам, рассказывая неофитам об опасности автоматонов. И насколько скучным журналистом он был, настолько оказался хорошим оратором. Умел держать паузу, понижать голос, смотреть в глаза. Люди слушали — и верили. В этом был его маленький, горький талант.
На посвящении Харви средь бела дня пробрался в доки и сбросил автоматона в воду, якобы случайно. Отделался лёгким штрафом — полиция не стала связываться с «несчастным случаем» на производстве, тем более что никто не пострадал.
Последние полгода Харви возглавлял один из кружков и даже расширил круг своих последователей с десятка, предоставленного «Рыцарями», до трёх десятков. Он отбирал новичков сам — тех, кто казался ему достаточно надёжным и злым. Однако до недавнего времени вся деятельность кружков оставалась насквозь… пустой. Собрания, споры, листовки, лозунги. Никаких действий. Только слова, слова, слова.