— Подойди, Кайн. — Ее лицо, сухое, морщинистое, словно череп обтянули кожей, совсем не похоже на то, какой я помню её двумя годами ранее. — Прошу, ты должен перестать…
— Нет, — рявкаю тут же, понимая, что она хочет сказать.
— Ты должен, милый. Должен меня отпустить. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя, родной. Материнская любовь позволяла мне все это время не покидать тебя. Но я больше не хочу быть здесь. Я в агонии, сынок. Я хочу уйти вслед за моим Истинным, Кайн. Я так устала, родной…
— Нет, — цежу, стиснув зубы до боли.
Быстрым, резким движением смахиваю слезу с глаза и отворачиваюсь к окну. Сжимаю кулаки до побеления костяшек пальцев. Скулы уже сводит от сжатой челюсти. А в глазах щиплет. Я даже не плакал, когда отец горел в проклятии на казни. Наверное, я за всю жизнь плакал разве что во младенчестве.
Я безднов эгоист.
Гребаные Первые Игры позволили мне увидеть мать снова. Первый раз за два года. Я видел её быстро стареющей, когда погружали в стазис. Когда мне предлагали сделку «псы». Я видел её иссыхающей, умирающей. Только тогда она кричала от боли.
— Не цепляйся за старую жизнь, Кайн. — Мама пытается улыбнуться.
Смотрит на мою руку и продолжает, мягко поглаживая немощной морщинистой рукой:
— Ради неё. Твоей Истинной… Ты станешь хорошим главой клана теневых драконов. Когда-нибудь…
Некогда красивая женщина выглядит теперь словно скелет, обтянутый кожей. Ее кожа сухая, посеревшая…
Резко выпрямляюсь, вставая со стула, отчего он с грохотом падает.
— Я. Не дам. Тебе. Уйти.
— Ты должен, Кайн, — сипит мама.
Делает свистящий вдох и так же шумно выдыхает, с хрипом.
— Я была с твоим папой почти двести лет, милый, — севшим голосом говорит мама, делает попытку улыбнуться. — Я была счастлива. Я была счастлива быть твоей мамой. Быть женой Саррену. Ты должен перестать продлевать мои мучения. Мне больно, сынок. Мне очень больно…
— Я найду выход. Я найду решение, ритуал, обряд, я что угодно найду, но ты будешь жить, — цежу снова. — Я не могу тебя потерять.
Я просто не готов потерять последний якорь моих тормозов. Не стань ее, и я… И они увидят зверя.
Острое желание обернуться драконом и дать тому все бразды правления вспарывает мое самообладание. На руках проступает чешуя.
Ашхарс не против. Он давно не разминался. Первым его предложением после казни отца было спалить империю дотла. Он до сих пор хочет этого. Но теперь это желание вспыхивает и у меня.
«Ашхарс, — обращаюсь к дракону, отчаянно пытаясь не сдаться, — сожги их всех. Сожги весь этот грёбаный несправедливый мир».
«С р-р-радостью», — глухо рычит Ашхарс и добавляет: — Пр-р-редатель… "