А уже после я верну свою человечность.
* * *
Римелу приходит письмо о смерти моей матери.
Оно вспыхивает перед ним лиловым пламенем тогда, когда мы оба ожидаем экстренного собрания Совета в коридоре. Под конвоем из десятка гвардейцев.
— Ради меня практически целый полк подняли. Отрадно, — оскаливаюсь в ответ на их хмурые взгляды.
Римел вначале отмахивается от письма, но замечает печать госпиталя.
А у меня в груди всё сжимается. Воздух будто выбивает из лёгких сильное гнетущее чувство пустоты. Словно бездновы твари раздирают грязными когтями мои внутренности. И это чувство вновь вспыхивает в груди, оттесняя драконье спокойствие.
Римел вчитывается в текст.
Сжимает лист пергамента до побеления костяшек на пальцах.
Я же, подпирая спиной стену, с удовлетворением отмечаю, как дикая животная боль проносится во взгляде этого урода.
— Это что, ошибка? — явно с трудом выдавливает хрипло Римел.
Его взгляд на мгновение становится пустым и безжизненным.
Рука безвольно падает вниз, и из пальцев этот ублюдок выпускает письмо.
С несколько секунд он продолжает смотреть в рандомную точку. Затем медленно переводит пустой взгляд на меня.
— Такой ответ на твое предложение сойдёт? — сам ненавижу себя за то, что смею говорить так. Паршивый я сын.
— Ты же… — голос Римела звучит хрипло, потерянно. — Ты же ее сын…
Вмиг его лицо кажется осунувшимся, постаревшим. Но мне наплевать на его душевные муки.
Этот мерзавец пошатывается, хватается ладонью за стену, бледнеет, садится на пол и поднимает на меня безжизненный взгляд.
— Щенок… Ты что сделал? Она должна была жить! Я был почти у цели… — он говорит глухо и хрипло, переводя дыхание. И теперь будто передо мной просто старик. — Сукин ты сын, Дарквуд.
Он запрокидывает голову затылком к стене. Хватается за волосы и опускает голову.
Вновь поднимает на меня глаза, в которых уже читается ярость, смешанная с чем-то безумным.
— Даже не думай, — качаю головой, бросая взгляд на дверь в зал Совета. — Ты сдохнешь быстрее, чем встанешь.
Римел невесело усмехается. Зажмуривается. Но по его щеке соскальзывает слеза.
— Она мертва, — роняет он глухо себе под нос.
— Ты можешь быть следующим.
Гвардейцы, сопровождающие меня, с жадностью слушают нас, но не вмешиваются.
— Тогда сделай это, — вдруг тихо произносит ректор. — Я готов.
Вновь открывает глаза и смотрит на меня затуманенным взором.
— Неа, — с маниакальным удовольствием произношу я. — У меня для тебя есть кое-что поинтереснее смерти. Ты будешь доживать свой остаток, сгорая в своем же горе. Изо дня в день ты будешь проживать чувство потери и боли. А потом пустишь себе пульсар в висок. Если я разрешу.