Как я уже упоминал ранее, из-за выплеска-без-выплеска нам пришлось сделать изрядный крюк, добираясь до нового (для меня) места службы. Собственно, только потому нам доверили казённых лошадей — ну и ещё для того, чтобы я побыстрее убрался нафиг из Горловины. Но, разумеется, разбазаривать армейское добро нам никто разрешения не давал: лошадей предполагалось вернуть с очередным караваном к отвальным. Собственно, в деревни-опорные пункты логисты лично наведывались редко и только за скоропортящимися зельями — только тогда протаскивание лошадей через чащи зарубежья окупалось сторицей. А так зарубежники сами доставляли в корчмы подобные «Берлоге» свои товары, производили мену и забирали инструменты и изделия из «большого мира».
Процесс был давно отработан, потому при корчмах были конюшни, в которых транспорт мог простоять нужное время, обеспеченный едой и заботой. Конь — он ведь не машина, и в случае ранения или болезни не может быть отремонтирован за пару часиков или взят на прицеп… если у вас, конечно, нет мага Жизни под рукой. Но кем надо быть, чтобы использовать виталиста, как ветеринара? Хотя… Хм, если бы я успел перевестись к Горцу, то я вполне мог бы им стать, так сказать, на полставки.
Лечить — это без всякого преувеличения стало моей второй натурой. Я начинал работать с любым человеком рядом со мной едва ли не рефлекторно, стоило мне заметить рану или недомогание. Особенно это сильно стало проявляться в последний месяц службы: дневные охоты и ночные работы в лазаретах выматывали до крайности, процесс исцеления был поставлен на поток, и мне волей-неволей пришлось наработать типовые действия при переходе от одного страждущего к другому. Да что там, я едва не «сорвался», пока клирик и его свита торопливо проезжали мимо меня — мысь, оказывается, успела ещё двоим оставить убедительные царапины…
— Кого там ещё принесло? — наконец-то «проснулся» часовой, которого, как оказалось, корчмарь всё-таки выставил. Может быть действительно именно проснулся — больно смачными подвываниями сопровождался невидимый зевок. Хм, или старательно сделал вид.
— Свои, открывай, — глянув на меня и получив кивок, отозвался сержант.
— Свои сейчас дома сидят, а не бродят среди удовлетворённых любовью тварей! — с наслаждением отозвался наблюдатель. Теперь я расслышал, что голос молодой, принадлежит подростку. Что интересно, высовывать голову над частоколом он не спешил.
— Скажи Урсе, Баюн тут, — не пошёл на поводу у желающего почесать языком молодого отвальный.
— Чё, правда Баюн? — раздался с монументального забора у ворот другой голос, уже принадлежащий взрослому мужчине. — А ну мил-человек, подъедь-ка поближе, да лик свой кажи.