Некоторое время мы молчали, слушая далёкий крик чаек. Наконец, переборов внутренний страх, я тихо спросила:
— Болит?
Марва ответила не сразу. Она долго смотрела на свои сухие, испачканные соком трав пальцы, прежде чем нехотя выдохнуть:
— Иногда.
У меня внутри всё сжалось от этого короткого признания. Впервые за всё время она не стала отшучиваться, язвить или переводить разговор, а ответила честно.
— Где именно болит? — я подалась вперёд.
— Да если бы я знала, — Марва слабо пожала плечами, будто речь шла о затянувшемся дожде. — Иногда давит здесь, — она коснулась грудины двумя пальцами, — иногда воздух будто заканчивается на середине вдоха. А порой сердце сбивается, словно старые часы. Возраст, наверное.
Я промолчала. Такие симптомы всегда пугали меня больше всего: размытые, неуловимые, легко объяснимые усталостью — и потому особенно опасные. Они могли скрывать сердечную недостаточность, хроническую болезнь лёгких, последствия старой инфекции или что-то местное, связанное с магией и дарами, о чём я пока почти ничего не знала. В тот день стало ясно: это уже не просто возраст и не переутомление. Это медленно развивающаяся болезнь, которую я не имела права игнорировать.
Вечером в своей комнате я перечитала всё, что успела подметить за последние недели. Чем дольше вглядывалась в рваные строки, тем сильнее не нравился этот подспудный анамнез. В прежнем мире я бы уже без лишних споров направила её на комплексное обследование. Но здесь всё было иначе. Чернильные пометки отдавались липким бессилием — самым ненавистным чувством для медика, когда ты точно знаешь, что человек болен, но не можешь доказать и выявить конкретную причину.
Позже ночью я долго ворочалась, не в силах уснуть. Большой дом давно затих, за окном тянуло ветром, где-то в лесу перекликались ночные птицы. Я уже начала проваливаться в тревожный сон, когда из комнаты Марвы донёсся тихий, сдавленный кашель. За ним последовал ещё один, а потом — тяжёлый, судорожный вдох, словно ей отчаянно не хватало воздуха.
Я резко села на кровати, вслушиваясь в темноту. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Звук повторился — сдавленный, усталый и болезненный. По спине пробежал холодок.
Я тихо поднялась, накинула шаль и несколько минут простояла возле её приоткрытой двери, борясь с отчаянным желанием войти. Хотелось броситься к ней, проверить пульс, сделать хоть что-нибудь. Но я слишком хорошо знала характер Марвы. Если ворваться посреди ночи с попыткой устроить осмотр, она сначала разозлится и выставит меня за дверь, а потом ещё неделю будет держать оборону.