Дроу коротко кивнул, но его взгляд задержался на мне дольше обычного. Я направилась к выходу, уже у самой двери всё же замедлилась — и снова увидела старые ровные рубцы на его плечах. Мысль вернулась упрямо: в бою таких следов почти не бывает. Так не сражаются. Так подчиняют. Я закрыла дверь и ушла в дом, заставив себя не оборачиваться.
Часть 4. Долг
Той же ночью Дорувал не мог уснуть. После вечернего осмотра и слишком внимательного взгляда Сэрин на его шрамы мысли не желали стихать. Окраина затихла; только капли срывались с края крыши в мокрую траву, ветер шевелил почерневшие стебли у забора, а со стороны далёких причалов доносились глухой портовый шум и редкий стук снастей о мачты. За дни, проведённые в этом доме, он против воли выучил его малейшие звуки, и такая восприимчивость раздражала. Как раздражало всё в его нынешнем, слишком уязвимом положении. Дорувал лежал с открытыми глазами, неподвижно глядя в темноту над головой, и тщетно пытался оборвать поток навязчивых мыслей.
Слабость становится привычкой быстрее яда. Эту фразу он помнил столько же, сколько собственное имя: один из жёстких наставников Великого Дома Кар-Нарис повторял её после каждого изнурительного боя и сурового наказания. В юности Дорувал считал эти слова частью воинского устава. Теперь, вдали от родины, понимал их истинную, омерзительную суть. Он повернулся на бок, стараясь не скрипнуть постелью. Израненное тело восстанавливалось медленнее, чем требовал он, привыкший полагаться только на собственную силу.
Дорувал закрыл глаза, но сон не пришёл. Вместо него поднялось привычное, едкое чувство унижения. Чужое время. Лекарства. Кров. Пища. Тишина, в которой его не добивали за слабость. И ещё — чьё-то право видеть его беспомощным и не пользоваться этим. Он мог наколоть дров, принести воду, починить ставню, но всё это касалось только поверхности. Настоящая зависимость оставалась там, где нельзя было расплатиться ударом молотка: в том, что Сэрин знала его боль, пределы и минуты, когда он не мог защититься даже взглядом.
В Нар-Даруме подобная ситуация считалась бы вершиной унижения. Взрослый, вооружённый мужчина, неделями выживающий за счёт чужого милосердия, будто сам признавал право другого распоряжаться его жизнью. От этой мысли внутри всё болезненно сжималось, особенно потому, что Сэрин даже не пыталась напоминать ему о потраченных усилиях. Она не требовала золота, не искала выгоды, не давила на зависимость. Она делала своё дело — и именно это сбивало его сильнее прямой угрозы. В мире Дорувала понятнее было всё, что имело форму приказа, сделки или удара. Приказ можно выполнить, нападение — отразить, долг — закрыть. Но забота без заявленной цены не давала точки сопротивления и потому казалась не милостью, а особенно тонкой ловушкой.