Оставив корзину на кухне, я разобрала дневные травы, поставила на огонь успокаивающий отвар и прибрала на столе. Когда чайник зашумел во второй раз, я спохватилась: прошло не пять минут, а почти полчаса. Над крышей купальни всё ещё клубился пар. Несколько секунд я колебалась, затем направилась к пристройке. Мной двигал не страх, а профессиональный расчёт: после кровопотери, истощения и недавней нагрузки пациент мог потерять сознание в перегретой воде раньше, чем успеет позвать на помощь.
Я громко постучала по влажному дереву. Ответа не было — только глухой плеск за дверью. Я позвала его по имени, подождала ещё несколько секунд и толкнула створку. Дроу был жив, но моё появление заставило его резко подняться; вода перелилась через край деревянной кадки.
— Сядьте, — на автомате скомандовала я, переступая порог и стараясь смотреть только туда, куда положено лекарю.
Эльф замер. Не так, как замирают от смущения. В его лице не мелькнуло ни стыда, ни попытки прикрыться: собственное тело, похоже, было для него не чем-то личным и уязвимым, а инструментом, пережившим слишком много чужих приказов, ран и осмотров. Моё внезапное появление нарушило другое — контроль. Плечи Дроу стали жёсткими, ладонь легла на край кадки, будто искала опору или оружие, которого там не было. Взгляд сделался пустым и опасно неподвижным. Я же, по-глупому человечески, успела почувствовать жар в лице и только потом поняла: его напрягает не нагота, а то, что кто-то вошёл без разрешения и теперь стоит слишком близко.
— Я стучала, но вы не ответили, — добавила я, слегка покривив душой: мой стук был скорее формальностью. Дроу молчал; мокрые светлые волосы облепили его плечи, мышцы вдоль шеи оставались натянутыми. Я заставила себя говорить спокойнее и шагнула ближе, заранее поднимая ладони так, чтобы он видел каждое движение. — Покажите раненый бок. Если бы вы рухнули здесь без чувств, мне всё равно пришлось бы вас осматривать, хотите вы того или нет.
Он опустился обратно в воду. Я села на низкую скамью у кадки и нарочно оставила между нами больше расстояния, чем требовалось для осмотра. Пар чуть разошёлся, и только тогда я увидела его тело целиком, не отдельными участками, как прежде. Эти отметины не были новыми: я видела их в первый день, когда срезала с него окровавленные лохмотья, видела во время перевязок, замечала краем глаза, меняя повязки. Но сейчас шрамы сложились в единую карту, и моя напускная уверенность истончилась. Их оказалось больше, чем я представляла.
В прошлой жизни мне доводилось видеть изувеченные тела после аварий, операций и насилия, но эти отметины не укладывались ни в один знакомый медицинский ряд. Сначала взгляд выхватил привычные боевые рубцы: широкий след под рёбрами, старый порез на левом боку, глубокую полосу возле ключицы. Такие раны я видела у солдат, охотников и портовой стражи. Они рассказывали простую историю: человек дрался, получал удары и выживал.