Я вспомнила разрозненные архивные тетради Марвы, где мельком упоминались обитатели Нар-Дарума. Наставница описывала их скупо и сугубо с физиологической стороны, отмечая аномальный мышечный тонус и бешеную выносливость. Теперь, сопоставляя её записи со словами Ранека, я понимала лишь одно: этот раненый — опасный, чуждый элемент с изломанной, непонятной мне психологией. Его мотивы тонули в догадках, а грядущее пробуждение эльфа не обещало ничего хорошего — оставалось лишь признать собственное бессилие. Я не понимала, чего от него ждать. И эта стена между нашими мирами не внушала доверия.
Когда я наконец вернулась в дом, Дроу не спал. Он лежал, неотрывно глядя в темнеющее окно. Застывший профиль выдавал, что всё это время он вслушивался в каждый шорох во дворе. Я переставила корзину Бренны на край стола и негромко произнесла, обозначая дистанцию:
— Даже не думайте вставать, господин чужак.
Он повернул голову в мою сторону. Конкретных слов он не разобрал, но интонацию и жест понял безошибочно. И это взаимное, глухое непонимание совершенно не успокаивало.
«День 2.
Пациент сохраняет отвратительный характер. Клинической ценности наблюдение не имеет, но морально поддерживает исследователя».
Я задумчиво посмотрела на свежие чернила, а затем всё-таки размашисто перечеркнула обе строчки. Марва на моём месте наверняка оставила бы эту колкость, но я пока не решалась на подобную откровенность в рабочих записях.
В тот же день, ближе к вечеру, я впервые решилась проверить то, о чём втайне размышляла с самой первой ночи. Лечить его даром сейчас было слишком рискованно: рана затягивалась сама, а любое неосторожное вмешательство могло только навредить. Мне нужно было лишь понять, откликается ли его тело на моё прикосновение и насколько глубоко этот отклик уходит.
Я подошла к постели со свежим рулоном марли, не скрывая своих движений. Сперва демонстративно показала ему пустые ладони, затем бинты и терпеливо дождалась, пока напряжение в его лице немного ослабнет. Только после этого едва дыша коснулась кончиками пальцев его воспалённой серой кожи.
Я прикоснулась не к самому разрезу, а чуть в стороне, на пару сантиметров выше наложенных швов, и прикрыла глаза.
Сначала не происходило ровным счётом ничего. Под подушечками пальцев ощущалось лишь сухое мужское тепло, чужое неровное дыхание и стук моего собственного сердца. Но стоило мне сосредоточиться, как из глубины его тела пришёл слабый, почти призрачный отклик — тонкий и едва заметный, будто где-то в пустой тёмной комнате натянули струну.