Затем пришла ещё одна мысль, настолько тёмная и болезненная, что её захотелось немедленно выжечь из памяти: старший сын своего рода, ставший изгнанником и предателем. Дом Кар-Нарис давно стёр его имя со своих родовых камней.
Человечка сказала что-то вполголоса и снова склонилась над тетрадью, но он уже не слушал. Прижав лоб к прохладному стыку брёвен, тёмный эльф чувствовал, как внутри разрастается звенящая, мёртвая пустота. Усталость накатила с новой силой, лишая даже возможности злиться. Он закрыл глаза не из-за доверия к своей тюремщице, а потому, что изнурённое потерей крови тело окончательно исчерпало внутренние резервы.
Перед тем как окончательно провалиться в беспамятство, он уловил осторожный шорох шагов. Женщина приблизилась, задержалась рядом на одно дыхание, а затем почти невесомым прикосновением поправила сползающую марлю на его израненном боку. Эта робкая, лишённая привычной жестокости забота почему-то показалась ему самой пугающей странностью во всём происходящем.
Часть 5. Осаждённый дом
Жизнь в Вальгарде упрямо катилась по привычной колее: пациенты шли к крыльцу, аптечные запасы требовали сортировки, а записи в рабочих тетрадях Марвы сами себя не вели. Но за этой обманчивой рутиной скрывался суровый факт: в рабочей комнате лежал связанный по рукам и ногам тёмный эльф, который при первом пробуждении едва не лишил меня жизни. Поэтому дверь я заперла на тяжёлый засов — не потому, что всерьёз верила в его способность остановить Дроу, а чтобы посторонние не увидели моего странного пациента и чтобы у меня оставалось хотя бы несколько лишних секунд, если он всё-таки освободится. Приём пришлось перенести во двор, под яблоню, хотя до зимы оставалась всего какая-то неделя, а сырой ветер с моря уже пробирал до костей.
Первые неудобные вопросы начались уже на следующее утро, когда в дверь настойчиво постучали. Я как раз меняла повязку на израненном боку Дроу; он лежал неподвижно, уставившись в потолок и всем своим видом демонстрируя, что меня для него не существует. Когда стук повторился требовательнее, чужак мгновенно собрался: оценил дверной проём, расстояние до него и количество шагов, необходимых для рывка. Эта работа расчётливого тактика мне категорически не понравилась.
— Лежите спокойно, — велела я, накидывая на его грудь чистую простыню. — И не думайте шевелиться, господин чужак.
Ответа я не дождалась. Перед тем как выйти в прихожую, я подошла к зеркалу и наглухо, в несколько оборотов, замотала шею плотным шерстяным шарфом — багровые кровоподтёки нужно было скрыть любой ценой, иначе лишних расспросов от горожан мне не избежать. Поясницу, увы, шарфом не замотаешь, а потому я передвигалась с осторожностью старой санитарки после двойной смены и мысленно записала в список последствий: «удушение — наблюдать, спина — ругаться, гордость — временно не пальпируется».