***
Перед глазами вспыхнул каменный зал, тонущий в полумраке, железном запахе крови и горьком дыме ритуальных чаш. Ему тогда было то ли двенадцать, то ли тринадцать лет — в доме Кар-Нарис точный возраст редко имел значение, если ребёнок уже был способен держать тренировочный клинок и не ронять взгляд перед старшими.
— Держите его, — прозвучал тогда женский голос, пугающе спокойный и лишённый злости.
Чужие жёсткие руки безжалостно рванули его за плечи, кто-то профессионально ударил под колено, вынуждая рухнуть на холодные плиты, но самым важным оставалось одно — не показать страха. Он попытался вырваться, однако грубая сила мгновенно подмяла его под себя. Пальцы старшей сестры мёртвой хваткой вцепились в его светлые волосы, заставляя задрать подбородок и смотреть прямо на неё — безупречную, собранную, олицетворяющую саму суть Великого Дома.
— Ты проиграл не потому, что противник оказался сильнее, Дорувал, — тихо произнесла она, и её ледяной взгляд опустился на его связанные запястья. — Ты проиграл, потому что позволил себя удержать. А тот, чьё тело способна сковать чужая воля, больше себе не принадлежит.
Именно в тот день он усвоил суровый урок: настоящий плен начинается вовсе не с железной клетки, а с первой секунды, когда твои мышцы перестают тебе подчиняться.
***
Наваждение отступило, возвращая очертания человеческого жилища, где пахло мирным печным дымом и сухими кореньями. Женщина напротив выглядела бледной, измотанной, а на её шее отчётливо проступали тёмные следы его недавней атаки. Она боялась — об этом без слов говорили напряжённые плечи и ладонь, то и дело замиравшая возле охотничьего ножа. Это было хорошо: значит, девка не глупа. Вот только в его привычную систему ценностей такой страх никак не укладывался. Бесплатной помощи не существовало; за каждым проявлением бескорыстия обязательно скрывалась выгода, долг или будущая расплата.
Женщина что-то раздельно произнесла. В своё время тёмного эльфа прилежно учили всеобщему наречию, но после долгих лет без языковой практики чужие гортанные звуки давались с трудом. Мягкое человеческое произношение раздражало, а кровопотеря двоила в голове, превращая фразы в обрывки смысла. Когда она осторожно приподняла пустые ладони, словно пыталась утихомирить дикое существо, в его груди вскипела ярость. С ним обращались как со сломанной игрушкой или приручённым зверем, хотя он по-прежнему оставался старшим сыном Великого Дома, пусть теперь и носил позорное клеймо беглеца. Чужая фраза, повторённая тише, наконец обрела чёткие контуры: «Вы пытались меня убить. Поэтому пока побудете в таком положении».