Мужчина бесшумно прикрыл за собой дверь и, не удостоив взглядом погруженную в тишину девушку, обошел ее. Подтянув к себе стул, он опустился на него. Во взгляде, которым он окинул молодую особу, угадывалась сложная гамма чувств: тщеславие, надменность и холодный расчет. Тая — его создание, его безупречное орудие, появившееся на свет благодаря его стараниям. Он смотрел на нее как на свою собственность, словно художник, сотворивший идеальный инструмент, несущий безмолвную смерть. Его уникальная Тая. Его излюбленное развлечение. Когда-то, отбросив все колебания, он приютил эту девочку ради забавы, но она преподнесла ему неожиданный сюрприз. Краму не удалось сломить тот внутренний стержень, который он разглядел в глазах обычной деревенской девчонки; ледяное пламя, коснувшееся его, с годами лишь разгорелось, а ее характер стал только крепче. Девчонка с легкостью постигала искусство причинения боли и лишения жизни, не выказывая ни капли жалости, ее взгляд обжигал его сильнее кнута, пробуждая в Краме жизнь, чувства, эмоции и потребность подчинить себе этого зверя в человеческом обличье. Девочка проявляла к нему явный интерес, изучала его, а он в свою очередь внимательно наблюдал за ней.

Он научил ее быть непоколебимо преданной и выполнять указания с предельной точностью. Он обучил ее безупречному актерскому мастерству, искусно скрывающему отсутствие эмоций, помог ей овладеть мастерством создания ядов и другими способами умерщвления, наукой пыток, заметания следов и многому другому. Девочка впитывала все с невероятной скоростью. Глядя на Таю, он испытывал чувство гордости. Бессердечный садист, создавший еще более утонченного монстра, чем он сам. Да, именно так его называли родители, и они были правы. Они испытывали презрение и страх перед собственным сыном, но Краму было все равно. Он всегда использовал людей как средство для достижения своих корыстных целей, и, когда нужда в родителях отпала, они ушли из жизни. Да, это была случайность. Легкая усмешка тронула губы мужчины, когда он вспомнил перепуганное лицо отца и умоляющие о пощаде глаза матери. Просить у него милости было бесполезно, неужели они так и не осознали этого за долгие пятнадцать лет, проведенные с ним под одной крышей? Он никогда по-настоящему не испытывал обычных человеческих чувств, таких как радость, скорбь или сочувствие. Он не умел ни смеяться, ни плакать. Его разум функционировал иначе. Вся его жизнь — это тщательно продуманная игра. Таким он родился. Крам не подозревал, что в прошлом, в более развитой цивилизации, психологи определили бы подобное поведение как психическое расстройство и диагностировали бы его как «психопатию».