Вопрос определенно был исключительно риторическим, но кто-нибудь ненароком мог попытаться на него ответить. Так что Чехов не стал дожидаться очередной каверзы от председателя или криков из зала — и тут же продолжил:
— Согласитесь, милостивые судари, нашим долгом и нашей единственной целью сегодня является не наказание и не месть, а одно лишь торжество справедливости. И я могу только догадываться, до какого момента моим подзащитным двигало доверие и преданность другу, и когда именно оно сменилось страхом за собственную участь. — Чехов откинул со лба взмокшие светлые волосы. — Однако ничуть не сомневаюсь, что Павел Антонович не мог даже представить, что покойный Меншиков с самого начала задумывал мятеж и, что еще страшнее, похищение единственного наследника российского престола. И если уж он и повинен в чем-то, кроме темного колдовства — так это разве что в излишней наивности и чрезмерной вере в чистоту чужих помыслов!
— Балаган! — проворчал я, чуть сползая в кресле. — Спектакль для наивных отроков и девиц из пансионата.
— Ничуть не сомневаюсь, Владимир Петрович. — Горчаков тоскливо вздохнул. — Однако поглядите сами — ему верят.
В самом деле — на лицах вокруг читались… нет, не то, чтобы понимание и готовность простить, и все же что-то весьма похожее на жалость. Но в первую очередь — облегчение. Вместо жуткого и таинственного колдуна, виновного в сотнях смертей, почтенным членам суда предложили наивного и жалкого человечка, лишь по воле судьбы заполучившего силу и власть. Которыми тут же воспользовались другие, которых вел за собой Меншиков. Ныне покойный — а значит, больше не внушающий страха.
Столичной знати стало некого бояться — и в сердца аристократов тут же постучалось милосердие. Я даже не пытался вслушиваться в жалкие потуги государственного обвинителя, который все это время молчал, и только сейчас попытался что-то блеять. И так ясно, что Чехов раскатает его в тонкий блин, и председатель едва ли станет всерьез этому препятствовать: его высочество куда больше интересовали имена оставшихся на свободе соратников Меншикова, чем наказание, которое назначат Сумарокову. Не самая плохая сделка — сдать еще с полдюжины пешек, отработавших свою полезность, в обмен на смягчение приговора. Каторга вместо виселицы… пожалуй, даже не пожизненная — лет пятнадцать-двадцать.
Впрочем, мне-то какая разница?
— Нам всем известно, на ком лежит настоящая вина. И судьбой покойного Меншикова распорядился сам Господь, — продолжал надрываться на трибуне Чехов. — Так неужели вы готовы осудить этого человека только лишь за то, что…