И я, кажется, уже знал, кто именно все это придумал — и зачем.
— Что ж… все это, без сомнения, весьма занимательно, хоть мне и непросто поверить в подобное, — проговорил председатель. — Однако не могу не задать вопрос — неужели вы с самого начала не знаете, кому решили помочь, и какие цели преследуют эти люди? Сообщить об измене было вашим долгом, священной обязанностью дворянина. Один только титул рода Сумароковых подразумевает огромную ответственность перед короной, народом и отечеством, Павел Антонович! — Председатель возвысил голос. — Однако вы продолжали упорствовать в своих заблуждениях и даже произнесли речь в этом самом зале, в которой посмели говорить такое, что я не отважусь повторить. А теперь отказываетесь от своих взглядов и готовы признаться, хоть с тех пор не прошло и месяца… Почему же?
— Я… я был другом покойного князя Меншикова, ваше высочество, — едва слышно ответил Сумароков. — И всегда считал — и более того, даже сейчас продолжаю считать его человеком величайшего ума и величайшей же совести, бесконечно преданным своей стране и лично государю императору. Видит бог, мы желали добра, но благие намерения привели меня сегодня в этот зал, где я перед лицом всего дворянского сообщества признаю свою вину. А моих товарищей — к бесславной смерти и позору, который ляжет на их семьи… И теперь все это зашло слишком далеко. — Сумароков повернул голову, чтобы встретиться взглядом с председателем. — Достойнейшие из нас погибли, а те, кто сейчас готов продолжить их дело, лишились чести, благоразумия и всякого страха перед Господом богом.
— И вы готовы назвать следствию их имена? — Председатель отреагировал моментально, будто только и ждал возможности спросить именно это. — Полагаю, следствию известны далеко не все, кто так или иначе участвовал…
— Разумеется, ваше высочество. Они уже зашли слишком далеко. — Сумароков опустил голову. — И если не остановить их сейчас, эти люди приведут к погибели всех нас.
«Правые» в первых рядах одобрительно загудели. Кто-то даже пытался аплодировать — то ли отваге и мужеству Сумарокова, решившего покаяться сразу во всех грехах, то ли самой перспективе избавления от извечных политических противников. Впрочем, шум не продлился долго — председатель снова взялся за свой молоток.
— К изменникам мы вернемся позже. А сейчас у меня остался только один вопрос, — проговорил он. — Павел Антонович, признаете ли вы себя в измене его величеству императору и самодержцу всероссийскому, народу и отечеству?
— Нет, ваше высочество. — Сумароков поднял голову и уселся прямо. — Не признаю.