Старик смерил фабра взглядом. Усмехнулся.

— Силушка-то не та уже. А ты вон какой холёный.

— Немного тащить придётся. Почти до самого кастелла я сам дотопаю.

— Когда? — спросил старик.

— Сейчас.

— Да ты что? Умом рехнулся? Люди спят. Бабы вой подымут. Без подготовки-то куда мы дойдём? До плетня?

— Сейчас, — повторил фабр, — сам знаю, что очень большой риск. Да только ночь подходящая. Что завтра будет, не угадать. Римляне ещё людей нагонят. Знакомца моего ищут. Пиши пропало потом.

— А так всех перережут.

— Через месяц-другой пожухлую траву из-под снега выкапывать будете, — сказал фабр, — а эти, сытые, со стен на вас поплёвывать. Взять с вас больше нечего, и опасности никакой не представляете, сил-то за дубьё взяться уже не останется, так что им вас и резать не придётся. Помощи ждать неоткуда. Только помирать. Вопрос лишь в том, сейчас или погодя, помучившись.

— Человек, тварь такая… — пробормотал себе под нос Дида, — до последнего надеется. Так что лучше, конечно, помучиться…

Кто-то негромко ойкнул. Деметрий повернул голову на голос. Одна из женщин, ночевавших в доме Диды, сидела на лежанке и смотрела на них, испуганно прикрыв рот ладонью. Фабр отвёл взгляд, уставился на остывающие угли. Сказал твёрдо, с отчётливым ожесточением.

— А мне уже надеяться не на что. Ни туда, ни сюда ходу нет. Так что я не отступлю. Коли сверну себе шею, так всё одно лучше. Отчаялся я, Дида.

Он поднялся на ноги, намереваясь выйти прочь.

— Погоди, фабр, — раздался в темноте другой женский голос, спокойный и уверенный, — скажи, что нужно делать.

Ветер выл — уходите.

Убирайтесь прочь. Уносите ноги. Эта земля не для вас. Вы чужие здесь.

Ветер стегал колючей плетью, обжигал несчëтными ледяными жалами.

Он разыгрался в сумерках, нагнал облаков. Верно, для того, чтобы потушить небосвод, подожжёный засыпающим солнцем.

Тучи затянули небо, стёрли багрянец на западе, и пурпур на востоке. Извечные цвета власти, могущества.

Цвета триумфа.

Dacia Capta.

К чему это всë? Зачем продолжать эту бессмысленную войну? Ведь всë кончено. И так было предопределено наилучшим из богов, Юпитером Величайшим

Но ветер выл — уходите.

— Ночью врежем дуба, — простучал зубами Тиберий и поспешил спрятаться в барак.

Люди Лонгина вместе с бревками, вчерашними варварами, подшучивали над сагиттариями. Уроженцы тëплой приморской Киликии, те особенно страдали в нынешнюю стужу. Рубахи они носили длиннее легионерских туник, но это не очень-то спасало теплолюбивые задницы в здешних суровых погодах. Потому ещë по осени все, как один, вынужденно натянули браки. Те, правда, не отличались длиной, спускались чуть ниже колен. Вся армия, от тиронов до самого цезаря ныне щеголяла в шерстяных длинных носках-удонах и дополнительных обмотках-фасциях. Их даже в не такой уж холодной Германии зимой надевали, а здесь, в этих диких горах и подавно. Кроме того, все поголовно таскали на себе по паре-тройке туник. А начальство по примеру Божественного Августа — аж четыре.