Я огляделась. Любава плясала где-то с Ерёмой, Остожин сидел у крыльца с кружкой и разговаривал с Фёдором Лукичом, Ярослава видно не было.
Надо было взять кого-то с собой. Но Матрёна боится говорить при людях, и, если я приведу свидетеля, она испугается и замолчит насовсем, а до переслушания оставалось семь дней.
Я постояла ещё секунду, потом подошла к Остожину и наклонилась к его уху.
— Евстигней Карпович, мне передали записку от бабки Матрёны, я пойду к старой сушильне у задних ворот. Если через полчаса не вернусь, ищите меня там.
Он поднял на меня сразу ставшие острыми глаза.
— Одна не ходи.
— Если я приду не одна, она не скажет ни слова. Полчаса, Евстигней Карпович.
И я ушла, пока он не успел ухватить меня за рукав.
За углом главного здания праздник кончился: шум, музыка и свет костров остались за спиной, как за стеклом. Здесь было темно, холодно и тихо. Узкий проход между стеной Академии и хозяйственными постройками вёл к задним воротам и к реке, где-то впереди плескалась вода. Я шла медленно, держась ближе к стене.
Старая сушильня, низкий бревенчатый сарай без огня, стояла на сваях у самой воды. Перед ней над рекой тянулся мокрый скользкий дощатый настил, внизу тихо шумела чёрная, холодная осенняя Велья.
— Матрёна? — позвала я. — Бабушка Матрёна? Это Агния Вешнякова, вы звали.
Отвечала только вода, и тут я поняла, что в сушильне никого нет. Ни огня, ни дыма из трубы, а бабка Матрёна, которая спит у печки, не стала бы сидеть в нетопленом сарае холодной осенней ночью.
Я развернулась, чтобы уйти.
Из-за угла сарая шагнула высокая, широкая фигура в вывернутом тулупе, с медвежьей маской вместо лица, и слишком быстро двинулась ко мне. Я отступила, нога поехала по мокрым доскам, тяжёлые руки ударили меня в грудь, и я полетела вниз.
Вода оказалась такой холодной, что на секунду остановилось сердце, а потом забилось так, будто хотело выпрыгнуть. Я ушла с головой в чёрную ледяную глубину. Сарафан и плащ сразу намокли и потянули вниз, как камень. Я забила руками и ногами, вынырнула, глотнула воздуха пополам с водой и снова ушла под воду.
Тяжёлый суконный плащ с меховой опушкой тащил меня на дно.
Плавать я умела. Анна Ланская плавала всю жизнь, каждое лето на даче в карьере, а в восемьдесят ещё ходила в бассейн, пока врач не запретил. Но тело Агнии, тонкое, лёгкое и испуганное, плавать не умело и барахталось, как котёнок.
Я заставила себя перестать барахтаться. Спокойно, Ланская.
Онемевшими пальцами я нашарила на горле серебряный листок застёжки и рванула, но она не поддалась. Я рванула снова, ткань затрещала, листок отлетел, и плащ соскользнул с плеч в темноту.