У огня он меня отпустил и отступил на шаг. Любава уже тащила меня в терем переодеваться.
— Вешнякова, — сказал Ярослав мне в спину.
Я обернулась.
— Не называйте меня больше голубчиком, — сказал он, мокрый, в одной рубахе, в отблесках костра. — Ладно?
— А как называть?
— Ярославом. Просто Ярославом.
Я смотрела на него и помнила, что мне восемьдесят лет, что у меня были муж, дочь и внук и сорок лет на судейском месте.
— Хорошо, — сказала я. — Ярослав.
И пошла за Любавой, не оглядываясь, как бегают дети, которые боятся оглянуться.
На следующее утро я проснулась с насморком.
Это было почти смешно. За восемьдесят лет я пережила войну в детстве, голодный сорок седьмой, три операции, ковид и смерть мужа, а молодое здоровое тело Агнии искупалось в осенней реке и наутро чихало так, что дрожали стёкла.
Любава отпаивала меня малиной и липовым цветом и с самого утра ворчала без остановки, как самовар.
— Одна пошла, ночью, к реке, по записке! Агнюша, ты ж умная, ты ж статьи наизусть знаешь, а тут как дура деревенская. Я тебя теперь до нужника с коромыслом провожать буду.
— Хорошо, — сказала я в нос. — С коромыслом.
— И плащ боярынин утопила, с застёжкой серебряной.
Вот это было обидно. Плащ Аграфены Ильиничны вместе с серебряным листком лежал теперь где-то на дне Вельи. Боярыне надо было написать и объяснить, хотя что тут объяснишь.
— Любава, мне нужна бабка Матрёна.
Любава перестала ворчать и поставила кружку.
— Агнюша, ты и вчера за ней пошла.
— Вчера за мной пришла записка. Сегодня я пойду сама, днём, с тобой. И с твоим коромыслом, если хочешь.
Но прежде надо было снять сапожный след.
Гришка прибежал с утра, как только Любава за ним послала. Остожин уже ждал на берегу у сушильни, закутанный в старый тулуп, с листом бумаги, угольком и бечёвкой с узелками, а Ярослав следил, чтобы никто не подходил к следам.
Следы уцелели. Ночью ударил первый лёгкий мороз, глина схватилась коркой, и отпечатки затвердели, как в гипсе.
Остожин зарисовывал медленно и тщательно, высунув от старания кончик языка, как мальчишка. Гришка мерил бечёвкой длину и ширину, считая узелки, Ярослав записывал цифры. Я стояла в стороне в Любавином платке, шмыгала носом и смотрела, как три человека, которых месяц назад я не знала, делают то, чего в этом мире ещё никто не делал: снимают след с места происшествия, чтобы предъявить его суду как улику. Мне было восемьдесят лет и девятнадцать одновременно.
Каблук с подковкой, стёртой с внешнего края, заплата поперёк подошвы, длина четырнадцать узелков. Я прикинула: по-нашему сорок шестой размер. Великан.