Я опустилась на колени, Ярослав поднёс фонарь ближе.
Сапог был очень большой, широкий и тяжёлый; ладонь Агнии, приложенная к следу, оказалась вдвое меньше. Каблук подбит железной подковкой, стёртой с одного края, а поперёк подошвы посередине шла заплата, толстый шов, которым к подошве пришили кусок кожи.
Я смотрела на этот след, а видела фотографию из другого дела: рифлёная подошва, сорок четвёртый размер, Курбатов в огромных стоптанных ботинках. Тогда я ни о чём не спросила, и теперь спрашивала обо всём.
— Ярослав Мстиславич, запомните этот след хорошенько: каблук с подковкой, стёртой с внешнего края, заплата поперёк подошвы, размер. Вы будете послухом.
— Буду, — глухо сказал он.
— И найдите кого-нибудь, кто срисует, завтра с утра, пока дождь не смыл. Остожин умеет рисовать, или пусть Любава приведёт Гришку, он ловкий.
— Найду.
Я встала, пошатнулась, и он меня поймал.
Тут я вспомнила про записку. Клочок бумаги лежал в мокром холодном кармане сарафана, раскисший и расползающийся. Я вытащила его и развернула у фонаря. Чернила поплыли, но буквы ещё можно было разобрать: мелкий, торопливый, неровный почерк с сильным наклоном вправо. Этим почерком восемь лет писался журнал Печатной палаты.
— Кукшин, — сказала я.
Ярослав посмотрел на записку, потом на меня.
— Вы уверены?
— Нет. Почерк похож, но похожий и тот же самый — разные вещи. Мы проверим и сравним при послухах.
Ярослав смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Вас только что пытались убить, — медленно сказал он. — Вы мокрая, вас трясёт, у вас синие губы, а вы говорите «сравним при послухах».
— А что я должна говорить?
Он не ответил, только крепко обнял меня одной рукой и повёл к свету, к кострам и людям.
У угла главного здания нас встретил Остожин с фонарём, с кочергой и белым от ужаса лицом, за ним, подхватив подол, бежала Любава.
— Живая? — прохрипел Остожин.
— Живая. Простите, Евстигней Карпович, вы были правы, одной было нельзя.
Он ничего не сказал, только закрыл глаза и долго так стоял, опираясь на кочергу, как на посох.
Любава налетела на меня, закутала в свой платок, накричала на Ярослава, что он не уберёг, тут же расплакалась и накричала на меня. Я её почти не слышала.
Я думала о том, что у меня осталось семь дней и что раз меня хотели убить, значит, я подобралась близко. Записку написал Кукшин, но столкнул меня не он: Кукшин маленький, сутулый, с жёлтыми пальцами, а след оставил огромный сапог. Значит, Кукшин действует не один.
Ещё я думала о Ярославе, о его руке у меня на плече и о том, что он сказал во время пляски: «Первый раз в жизни боюсь не за себя».