— Не говорите никому, Белозёрский, что вы так думаете. Мне сказали, за такие слова можно уехать очень далеко.
Он невесело усмехнулся.
— Я знаю, куда за такие слова уезжают, Вешнякова. Лучше вас.
Он встал, отряхнул кафтан и помедлил.
— Ваша подруга, — сказал он, не глядя на меня. — Кузнецова дочь. Если бы до поля дошло, она бы правда за вас вышла?
Я вспомнила, как Любава сгребла меня в охапку в зале суда, как несла вёдра, вспомнила её кулаки.
— Вышла бы. И, боюсь, Святославу пришлось бы туго, даже с искрами.
Ярослав коротко засмеялся, впервые на моей памяти. Смех у него оказался хороший, неожиданно мальчишеский, и оборвался сразу, будто он сам испугался. Он кивнул мне и ушёл.
А я сидела под дубом и думала о двух вещах. Во-первых, о свидетельнице: теперь я знала, кто она, и знала, что она в чём-то не уверена. Во-вторых, о том, что сердце Агнии снова стучало быстрее, чем следовало. По первому вопросу я к вечеру составила план, по второму решила не составлять никакого. Пусть стучит. В моём возрасте, то есть в её возрасте, то есть... в общем, пусть стучит, не судить же его за это.
Вечером Любава плакала. Сидела на кровати, обняв колени, и плакала тихо, по-детски, вытирая нос рукавом.
— Ты чего? — испугалась я. — Он тебя задел? Ушиблась?
— Не-е-ет, — всхлипнула она. — Агнюша... Меня никто никогда... Чтобы за меня кто заступился. Я ж кузнечиха. Меня все тут... С первого дня... А ты...
Она не договорила, уткнулась мне в плечо и заревела в голос. Я обняла её и гладила по спине, как гладила когда-то пятилетнюю Олю с разбитой коленкой и Кирюшу, когда от него ушла первая девушка.
— Ну всё, всё. Всё хорошо. Ты теперь мой наймит, официально, перед двадцатью свидетелями.
Любава хрюкнула сквозь слёзы, засмеялась и снова заплакала, но уже легче. А потом, умывшись и улёгшись, сказала в темноту:
— Агнюша. У меня сестра двоюродная есть, Дуняша. Она дворовая у бояр, в Престол-граде, ей шестнадцать. Если с ней когда беда случится... Ты ведь поможешь, правда? Ты ж теперь все статьи знаешь.
— Помогу, — пообещала я.
Тогда я ещё не знала, что выполнять обещание придётся через три дня.
Беда пришла вечером, вместе с мальчишкой.
Я сидела в подклете у Остожина и переписывала опись дел за прошлый век: споры о меже, о потраве, о краже коровы. Скучные дела, а я такие любила, потому что по ним видно, как живут люди, лучше, чем по любым летописям: кто с кем судится, из-за чего, сколько стоит корова и сколько стоит человек. Холоп, кстати, стоил меньше коровы.
Остожин читал что-то своё напротив и время от времени хмыкал. Разговаривали мы мало, и молчать с ним было так же уютно, как с Петей.