Я посмотрела на Любаву.
— Иди спать.
— А ты?
— А я пойду искать закон, который позволит мещанке прийти на суд к боярину и сказать ему «возражаю».
— Такого закона нет, — тихо сказала Любава.
— Значит, поищу старый.
И я пошла к подклету, где горела свеча и стоял в углу окованный железом сундук с Уставом двухсотлетней давности, который никто не открывал и в котором, по словам Остожина, было «много забавного».
До полудня оставалось четырнадцать часов.
Остожин ждал меня на табурете в дальнем углу подклета, у стены, где стоял тот самый окованный железом ларь. На полу горела лампа, на крышке сундука дымилась кружка сбитня, и рядом стояла вторая, видимо, для меня.
— Рассказывай, — сказал он, не здороваясь.
Я рассказала коротко и по порядку, как привыкла докладывать на совещаниях судей: перстень, который носят только по праздникам, ключник, который пошёл прямо к нужной лавке, молодой боярин, который предложил обыск, и лоскут вощёного холста с крошкой сургуча. Лоскут я положила перед ним на крышку сундука.
Остожин наклонился и поднёс его к лампе, потом достал из-за пазухи маленькое увеличительное стекло в медной оправе и долго разглядывал воск. Выпрямился он медленно.
— Горбатый мост, а под ним буква «Л», — сказал он. — Лука Кривомостов, ростовщик в Заречье, у Кривого моста. Принимает вещи в заклад и запечатывает своей печатью, чтобы не подменили. Половина промотавшихся боярских сынков Престол-града у него в долгу.
Одно слово, и полдела раскрыто. У меня в животе пошёл тот лёгкий холодок, который бывал всегда, когда дело начинало складываться. Петя называл это охотничьим азартом.
— Значит, перстень был в закладе, — сказала я. — Кто-то отнёс его ростовщику, потом выкупил, а вернуть в ларец уже не успел: боярыня хватилась. Пришлось подбросить.
— Молодой боярин, — сказал Остожин. — Ермолай. Девятнадцать лет, ни ума, ни службы. Я его учил на первом курсе. Выгнали за то, что проиграл в кости казённый задаток на учёбу. Отец замял, но на второй курс его не взяли.
Другого я и не ждала.
— Это нужно доказать, — сказала я.
— Нужно, — согласился Остожин. — Только сначала тебя должны пустить туда, где можно доказывать. А тебя не пустят.
Он похлопал ладонью по крышке сундука.
— Знаешь, что такое вотчинный суд?
— Читала. Боярин судит своих холопов сам, по своему разумению, и никто ему не указ, кроме царя. Ни свидетели там не нужны, ни камень, ни писарь.
— И печальник не нужен, — добавил Остожин. — Ни в Правде, ни в нынешнем Уставе не сказано, что кто-то может прийти в вотчинный суд и заступиться за холопа. Боярин тебя на порог не пустит, а если полезешь через забор, назовёт татью и будет прав.