Я подошла ближе. На левом плече плаща неровными крупными стежками была пришита квадратная заплата из синего сукна, яркого, как васильки.
«Такой плащ во всей Академии один».
Я стояла в темноте и смотрела на эту заплату, а Любава спала, ничего не зная, и улыбалась во сне.
До переслушания оставалось десять дней.
— Мамка нашила, — сказала Любава. — Из старого сарафана, синий был, праздничный. Я его износила до дыр, а лоскут остался. Плащ на плече протёрся от коромысла, вот мамка и залатала. А что?
Утро было серое и холодное, за окошком моросил дождь. Мы сидели на кроватях друг напротив друга, Любава заплетала косу, а я держала на коленях её плащ.
— Любава, скажи мне честно: я этот плащ носила?
Она удивилась.
— Да ты ж всегда его брала! Твой-то худой, продувает насквозь, ты как замёрзнешь, так мой хватаешь. Я и не против, мне не жалко. Я тёплая, мне и в рубахе не холодно.
Значит, Агнию в этом плаще видели по Академии часто, и потому свидетельница была так уверена: синяя заплата — плащ Вешняковой. Так же Ерёма был уверен, что монета в правой руке, ведь он видел, как я её туда положила.
— Любава, вспомни ночь на двенадцатое Вересня, месяц назад, перед испытаниями по Правде. Где был плащ?
Любава нахмурилась и перестала плести косу.
— Двенадцатое... Это ж когда дождь лил три дня. Я плащ постирала, он грязный был, по колено в глине, и повесила сушить в сушильню, в подклет. Утром забрала.
— Утром он был сухой?
— Не-а, — помотала головой Любава. — Сырой ещё. Я ещё ругалась: целую ночь висел, а не высох, будто его кто под дождь носил.
Я медленно выдохнула.
— И ещё, — вдруг вспомнила Любава. — Пятно было на подоле, красное. Я думала, кровь, испугалась, а потом колупнула ногтем, а оно твёрдое, ломается. Воск, что ли. Я его соскребла, а след остался. Вон, гляди.
Она потянулась, взяла у меня плащ и вывернула подол. Внизу, у самого края, на тёмно-сером сукне виднелось бледное розоватое пятно размером с ноготь.
У меня заколотилось сердце. Красный воск, сургуч, тот самый, которым скреплены поддельные листы: он капнул на подол, когда кто-то ночью в Печатной палате прикладывал к листам с ответами старую печать с трещиной. Кто-то в плаще Любавы, в плаще с синей заплатой, взятом из сушильни на одну ночь.
— Любава, кто ещё ходит в сушильню?
— Да все, — пожала плечами Любава. — Все девицы, и прачки, и бабка Матрёна, она там хозяйка. Она всю жизнь в Академии прачкой и там же ночует, у печки.
Бабку Матрёну, которая ночует в сушильне, я отложила на самую верхнюю полочку.
Любава долго молчала, глядя на пятно, потом подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы.